Алиса медленно перевела взгляд на мальчика. Тот всё еще стоял на месте, глядя на обмякшее тело женщины, которая секунду назад была его единственной надеждой. Его лицо не выражало ни раскаяния, ни ужаса — лишь глубокую, выжженную пустоту. Он больше не был тем напуганным ребенком, что дрожал у ног отца. В его зрачках, расширившихся от шока и осознания собственной власти над жизнью и смертью, вспыхнул холодный, голодный огонек.

— Ты свободен, — произнесла Алиса, отпуская руку женщины и выпрямляясь. — Можешь уходить.

Мальчик не сдвинулся с места. Он смотрел на кровь, медленно впитывающуюся в мрамор, и в его голове что-то окончательно перемкнуло. Он почувствовал, как внутри него просыпается странный, зудящий голод, который невозможно утолить обычной едой. Он вспомнил вкус того мороженого, которое ел в парке, и внезапно осознал, что единственное, что теперь имеет значение — это ощущение чужой жизни, утекающей сквозь пальцы.

Он не пошел к выходу. Вместо этого он медленно подошел к одной из оставшихся жертв — пожилому мужчине, который в оцепенении прижимал к себе сумку. Мальчик посмотрел на него с такой же ледяной отрешенностью, с которой Алиса смотрела на весь мир. В его маленькой ручке оказался обломок стекла, выпавший из рамы витража.

Мальчик не стал кричать или бросаться с яростью; он действовал с той же пугающей методичностью, которой Алиса только что обучила его своим примером. Он подошел к старику сзади, почти ласково обнял его за талию, прижимаясь щекой к потной ткани старого пиджака. Старик на мгновение замер, возможно, увидев в этом жесте остатки детской привязанности, и на секунду расслабил плечи. Именно в этот миг обломок стекла вошел в мягкую плоть его шеи с глухим, чавкающим звуком.

Алиса наблюдала за этим, заложив руки за спину и слегка покачиваясь с пятки на носок. Она чувствовала почти родственное тепло, видя, как в этом маленьком существе умирает человек и рождается хищник. Это было похоже на выращивание редкого цветка: сначала нужно было вырвать все корни, уничтожить всё, что связывало его с миром людей — отца, веру, сострадание, — и только тогда на выжженной почве души расцветало нечто по-настоящему прекрасное и ужасающее.

— Посмотри, учитель, он схватывает всё на лету, — с удовлетворением произнесла она, обращаясь к Продавцу. — Ему даже не понадобилось мороженое, чтобы захотеть крови. Достаточно было просто дать ему почувствовать вкус власти над тем, кто слабее.

Демон довольно прищурился. Его облик мороженщика сейчас казался почти комичным в этом царстве смерти: белоснежный фартук, заляпанный брызгами, и неизменная улыбка, которая не затрагивала глаз. Он медленно обвел взглядом полупустой неф собора, где выжившие прихожане теперь сжимались в комок, понимая, что их единственный «защитник» стал их палачом.