— Теперь они понимают, что молитвы — это всего лишь шум, который заглушает их собственные крики, — заметил Продавец, медленно прогуливаясь между колоннами. — Но посмотри, Алиса, как быстро наступает скука. Когда страх становится обыденностью, он теряет свой аромат. Эти люди в соборе больше не искрятся, они просто гаснут, как дешевые свечи.

Алиса равнодушно взглянула на оставшихся выживших. Они больше не пытались бороться; они превратились в инертную массу, ожидающую своей очереди. Ей стало тесно в этом каменном мешке. Запах ладана, смешанный с железом и мочой, стал слишком тяжелым, почти осязаемым. Ей хотелось чего-то нового, чего-то, что не было бы пропитано безнадежностью.

— Мы засиделись здесь, — отрезала девочка. — Здесь больше нет ничего, что могло бы меня удивить.

Она обернулась к мальчику, который всё еще стоял над телом старика, с любопытством разглядывая, как кровь окрашивает ворс ковра. Алиса видела в нем свое отражение — маленького, сломленного, но внезапно обретшего силу. Она не чувствовала к нему привязанности, но ей нравилась идея иметь верного пса, который будет выполнять грязную работу, пока она планирует что-то более масштабное.

— Ты пойдешь с нами, — Алиса не спрашивала, она констатировала факт, глядя на мальчика сверху вниз. — Теперь ты мой. И если ты хочешь, чтобы этот голод когда-нибудь перестал сводить тебя с ума, тебе придется служить мне.

Мальчик медленно поднял голову. В его глазах больше не было ни тени того ребенка, что когда-то боялся темноты; там поселилась холодная, расчетливая пустота, которую Алиса признала своей. Он молча кивнул и, не оборачиваясь на крики оставшихся в соборе людей, последовал за ней к выходу. Продавец мороженого, идя чуть позади, тихонько насвистывал какой-то задорный мотив, который в тишине опустевшего храма звучал как издевательский реквием.

Когда они вышли на свежий воздух, город встретил их странным, тревожным затишьем. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвет запекшейся крови. Алиса вдохнула глубоко, чувствуя, как ветер приносит ей новые, манящие ароматы. Теперь, когда за ней следовал не только Продавец, но и ее первый «ученик», она ощутила странный прилив вдохновения. Ей больше не хотелось просто убивать — ей хотелось превратить этот город в один большой, изысканный театр жестокости, где она была бы и режиссером, и единственным зрителем.

— Куда мы пойдем теперь? — тихо спросил мальчик. Его голос стал сухим и ломким, словно старая ветка.

— Туда, где люди всё ещё верят в правила, — Алиса обернулась к нему, и её взгляд стал хищным. — В те места, где порядок считается незыблемым. Представь, какой будет вкус их ужаса, когда они поймут, что их законы, их полиция и их стены больше ничего не значат перед лицом маленькой девочки.