Когда труппа лицедеев приехала в Братиславу, перед этим неплохо заработав на Большом торге, развлекая купцов, Самослав сначала не понял, чего от него хотят. Но, обдумав предложение как следует, решил дать лицедеям шанс. Почему шанс? Да потому, что живьем старые пьесы не ставили уже несколько столетий, и культура античного театра была утрачена полностью. Говоря откровенно, восстанавливать ее особого смысла князь не видел. Все эти маски, которые менялись в зависимости от поведения персонажа, казались ему невообразимой глупостью. Он поставил условие — играют без всяких масок, женщины играют женщин, а мужчины — мужчин. Иначе не поймут люди греческих изысков. Тут пока, слава богам, греческих изысков не наблюдалось. По старинке люди жили. К его великому удивлению, труппу взялся опекать сам епископ Григорий, который, стыдливо пряча глаза, засыпал князя цитатами из Аристотеля, который данного автора ставил весьма высоко. Организацию будущего представления его преосвященство взял на себя. Лицедейство в империи считалось делом презренным и святыми отцами порицаемым, но в здешних лесах отцу Григорию дать укорот было просто некому. Папа Александрийский Вениамин прятался где-то в египетской пустыне. Папа римский Гонорий сидел в разоренной Италии и не высовывал носа за стены Вечного города. Ему сейчас не до театра. Тем более не до театра было патриарху Софронию, который прямо в данный момент командовал в осажденном арабами Иерусалиме. С патриархом Константинопольским Сергием Григорий пребывал в контрах, не разделяя его доктрину о единой божественной энергии, а в Антиохии в то время патриарха вообще никакого не было.

В общем и целом, к намеченному сроку лицедеи управились. Премьера удалась на славу, а потому князь хранил вежливое молчание. Он откровенно скучал, глядя на неумелые кривляния актеров. Ему все происходящее казалось неимоверно пафосным, наигранным и неискренним действом, но вот многих из присутствующих оно проняло всерьез. Видимо, здешняя публика сама дорисовывала в своем воображении недостающие детали, ведь декорации были откровенно убоги. Княжна Юлдуз рыдала в голос, когда жена главного героя убила себя, узнав, что она его мать. Святослав обнимал свою невесту, а она горько плакала, уткнувшись ему в плечо. Рядом всхлипывали все три княгини. А беспомощно шагающий Эдип, который выколол себе глаза, крича, что недостоин смерти, вырвал из зрителей всеобщий вздох ужаса. По настоянию князя использовали куриную кровь, которой актер незаметно вымазал себе лицо. Получилось до того похоже, что народ поверил, что он это взаправду с собой сделал. Все-таки, люди тут были предельно неискушенные, в театре разбирались плохо, а вот в крови, наоборот, хорошо. Потому-то окончание пьесы зрители встретили восторженным ревом, свистом, топотом ног и стуком по подлокотникам кресел. Научить бояр выражать свои эмоции аплодисментами князь Самослав как-то не додумался. Горящие восторгом глаза епископа Григория убедили князя еще в одной несложной мысли — ему придется строить постоянное здание театра.