Обшарили в кухню. Отыскался нож.

— А вот это порядок! — любовно погладил он сталь фирмы «Золинген». — Первый трофей в этом сраном Берлине. — Потом приуныл. — Эх… мать его в душу, Лёшку бы ща сюда. Он ведь первым хотел войти в Берлин.

Я вспомнил и Лёшку и своего Семёна — помощника. Оба отважных бойца так и не дошли до столицы третьего рейха. Один был замучен в гестапо. На Лёшке, как потом стало известно, немцы испытывали новое химическое оружие. На нем и безвестном пилоте. Нам это поведал Илья Федорович, узнавший от Власика. Второго, Семёна, накрыло прилетом. Я вспомнил «юнкерс» и голову его у себя на руках. Тогда мы таким же макаром ехали в штаб фронта, как и в этот раз, когда нас пленили.

— Ща как зажарим птичку, — разыскивая посуду для жарки, суетился Борька меж тем. — И соль нашёл, и галеты.

Потом раскопали в развалинах кастрюлю. В трубе сочилась вода — там и набрали. Мой отважный боец хотел набрать в унитазе — пришлось разъяснить по-конкретному, для каких целей там стояк слива.

— А-атставить!

Дивясь и едва не крестясь от чуда дивного, Борька тайком прошептал молитву. Нашел, блин, время для суеверий. Типичный случай колхозного парня.

Спустя полчаса, притащил сумку всякого хлама: копался в развалинах. Нашел сигареты. Плюс спички. Плюс фонарь и еще пару полезных вещей. Ночевать было можно.

— Утятины не желаете, барин? — поминутно помешивая ароматную похлебку, подшучивал Борька.

Быть обнаруженными мы не боялись. Стемнело, и все погорельцы, кто уцелел, копались в руинах, жгли костры, готовили пищу. Пожарные, кое-где потушив, разъехались. Сирены стихли. Жандармы убрались до утра. Где-то заходил плачем ребенок. Где-то чадили дымом в развороченной кухне. Мы укрылись отдельно — нас не видать с улиц. Поели. Попили. Пыхнули немецкими сигаретами. Если быть точным — так себе курево.

— Трава, тьфу! — брезгливо сплюнул младший боец.

Запили юшкой бульона. Кинули кости коту, что смотрел из угла наглым просящим взглядом. Наконец, протянули озябшие ноги к костру. Тут-то, в полнейшем покое, на утоленный голодом желудок, насытившись Борькиной уткой, его и потянуло на философию. Неумолимо приближалась ночь. Пуская дым в рваную дыру пробоины, глядя в ночное звездное небо, напомнил:

— Ты когда-то обещал рассказать о Гитлере. О том, я имею в виду, Гитлере, что грохнул себя в вашем времени. В твоем измерении.

Я с удивлением вспомнил: а ведь — да. Обещал. Надо же — помнит, чертяка!

— Ну, слушай тогда, боец…

— Не нукай, фраер. Усек? И пургу не гони. Не лошадь. Точняк?

Оба зашлись смехом. Ночь наступила.