— Пока хоть в убежище спрячемся, — решил я. — А там глянем. Вдруг не за нами. Может, кто из мирных жителей и поможет.
Ну… вдох-выдох! Вперед!
Ринулись к вывеске.
…И, блин, как назло — нос к носу столкнулись с жандармами.
Глава 10
1944 год.
В катакомбах Берлина.
— Назад! — рванул Борька за шиворот перед носом жандарма. В форме имперской полиции крипо, с бляхой на груди, тот уже подносил ко рту свисток, когда мы со всей мочи ринулись в арку проема. Трель свиста обожгла нам сверкающие со всей дури пятки. Помчались дворами, подъездами — без всякой оглядки. Один дом, второй, третий. Колонка. Фонтан. Переулок. Дорога.
— Мать его в пень! — отдувался младший боец, толкая меня в подворотню. Из-под ног шарахнулся тощий пес. Будь у пса человеческий палец, он бы покрутил им у виска. Жест означал: придурки какие-то! Носятся по дворам…
— Улизнули? — крупно дыша, оглянулся Борис. — Это ж надо, бесов полицай! Прям в харю мне чуть не въехал затылком!
Прислушались. Трель свистка на миг прервалась. С другой стороны ей откликнулись эхом. Справа, за руинами, вторила свисткам сирена.
— Ну, вот, веселый интересный, — озадачился Борька. — Облаву заказывали?
Я ринулся влево — во двор, где видел недавно вывеску. Стрелка указывала вход в подземелье. В убежище.
— Мы хотели туда? — рванул за рукав Борьку.
Минуя дворы, палисады, лавки, руины, разбитые окна, кинулись вниз — там виднелись ступени. Указатель, начертанной краской, уводил в нижний проём. У Борьки в ногах прошмыгнула здоровая крыса.
— Свят-свят… — на ходу перекрестился советский боец. Нашел, едрит его в душу, время для ритуальных обрядов.
Навстречу дохнуло спертым воздухом. Подземные лампы едва отдавали светом. Промчавшись широкой лестницей, мы оба чуть не вкатились кубарем внутрь. В нос сразу ударил смрад испарений. В сумраке углов, казалось, шевелились чьи-то уродливые тени.
— Сюда! — отрывисто дыша, прошептал отчего-то Борька. В руке на всякий пожарный сжимал нож, найденный в кухне. Сверху тускло мерцал сигнальный фонарь. Трель свистка утихла. Внутри катакомб была тишина. Чем дальше углублялись, тем больше привыкали глаза. И слух обострился.
— Мы, мать его, где?
— В подземелье Берлина, — тихо, шепотом, ответил я младшему другу.
Из сумрака протянулась чья-то рука. Свисали лохмотья. Светились лихорадочным блеском глаза.
— Свят-свят… — запричитал советский солдат двадцатого века, истово покрывая себя крестным знамением. — Чур тебя! Изыди, сатана!
Толкнув тощую беззубую фигуру в лохмотьях, Борька едва не наделал в штаны. Когда таких призраков по углам стало больше, и мы поняли, что это нищие подземных трущоб Берлина, я с сарказмом съязвил: