— А ты, я смотрю, неплохо в религии разбираешься, как для советского воина.

— Иди ты! Самому-то не страшно было?

— Ну, так я ж не крестился…

— Это у меня от родителей. Матуся всю жизнь в церковь ходила, еще, помню, до Советской власти.

— А ты? Верующий?

— Не-а. Побойся бога! Какой из меня верующий? Так… — махнул он рукой, — когда страшно становится, тогда и крещусь. Вот Лёшка наш был — тот молился потихоньку от всех. От старшины, от комбата. А я так — сбоку припёку. Только ты никому. Усек, чужестранец?

Шепчась, мы спускались всё дальше вниз. Стоял крепкий запах крыс, испражнений и какого-то непотребного варева. Тут и там горели тусклые очаги костров — палили украденные дрова. Сутулые фигуры в оборванных одеяниях провожали нас настороженным взглядом. Где-то сочилась вода. Где-то всхлипнул младенец. Тощая мать протянула нам руку за подаянием, прижимая к вороху одежд грудного ребенка. Бедный малыш тихо попискивал, прося молока. Немка что-то пролепетала на своем птичьем языке — мы, разумеется, черта с два поняли.

— Хлеба просит, — предположил Борька, глядя в ее запавшие голодные глаза. Совсем молодая, но почти уже старая женщина, изуродованная войной и бомбежками.

Шли вдоль рядов ящиков, бочек, факелов, колясок, коробок. Тут и там в коробках лежали бездомные. Смрад разложений становился невыносимым. Пришлось прикрыть нос. Сквозь рукав Борька промычал:

— И это вот твой подземный Берлин?

— Почему это «мой»?

— Ну, ты ж предлагал укрыться в туннелях. Я не помню — спал уже.

Очевидно, кто-то обратил на наш разговор внимание. К ногам подкатилась пустая банка консервы. Из дальних рядов поднялась бесформенная масса в лохмотьях. Борька толкнул локтем в бок, шикнув:

— Тихо. Нас кто-то заметил.

Мы ускорили шаг. Впереди, в темноте тоннеля, маячили вагонетки на рельсах — где-то там начиналось, вероятно, метро. Как раз вдали прогудела шумом подземка.

Ковыляя, почти ползком, с хрипом приблизился неясный силуэт.

— Русишь?

Мы обмерли. Неужели услышал нашу русскую речь?

— Руссо пленник?

— Найн, — выдавил Борька. — То есть, нет, если тебе по-немецки.

Силуэт издал тихий смешок. Оценил юмор гостя.

— Меня не бояться. Я есть, хм-м… друг. Слышать ваш слов. Вы говорить по-русиш.

— А ты, мать тебя, кто? — подбоченился Борька.

— А-атставить! — толкнул я. — Не груби. Может, нам хотят помочь.

— Кто? — обвел он рукой подземелье. — Нищие? Им бы самим корку хлеба в рот сунуть.

— Я-я… — кивнул незнакомец в хламиде. — Мне не грубить. Я хотеть помощь руссиш. Вы же пленный, м-мм… бежать от жандарм?

— Тебе какое дело, образина немецкая?