Однако я не стал его слушать, а просто продолжил.

— Либо мы останемся с тобой наедине, и ты добровольно, без лжи, расскажешь мне всё как есть. Уважаемому офицеру, информацию я передавать не буду, — я повернулся к офицеру: — Уж извините. Но я получу необходимые мне сведения. А дальше пускай работают адвокаты да прокуроры. Полученную информацию, использовать против тебя не буду.

— Ваше высочество, как же такое можно? — запротестовал следователь. — Закон ведь нарушаем.

— С чего это вдруг? — возразил я. — Неужто цесаревичу нельзя посекретничать со старым другом.

— Так он же задержан.

— Так и обвинения пока нет, — парировал я, и, не дожидаясь, когда опомнится офицер, спросил у Андерсона: — Ну что? Какой вариант тебе нравится больше.

— Саша... То есть, Александр Борисович, конечно же расскажу всё. Я же и так собирался. Просто ждал когда поговорить сможем. Меня же вынудили, еще и головорезов приставили, следить за мной. значится. Чтобы знака тебе не подал. Я же верный. Я твой друг детства, помнишь?

— Головорезы из газеты? — уточнил я.

— Так, то только для виду, а так натуральные звери. А редактор их, сущий дьявол.

Я лишь вздохнул. Может какая-то правда в словах Андерсона и была, но от постоянных уколов у меня разнылась грудь.

— Я просил искреннюю правду, — поморщился я, — я правильно понимаю, что этот поток лжи я могу принимать за отказ?

Я переглянулся с дознавателем, что неотрывно глядел на меня округлившимися глазами.

— Прости... Простите, — тут же принялся оправдываться Андерсон. — Я из-за всего этого сам не свой. Я согласен говорить, всё скажу. Я просто напуган, пойми меня. И ты сказал что мы наедине говорить будем. Я всё расскажу, но я правда боюсь. Ты пойми, меня ведь просто убьют, если кто проболтается. Я же никто, ничтожный человечек. Сегодня есть, а завтра нет, и никто не вспомнит. Даже родителям не нужен. У меня теперь только я и есть. Не губите. Я всё расскажу...

А вот сейчас не врал.

Я повернулся к офицеру.

— Оставьте нас, пожалуйста. Думаю, нам много времени не понадобится.

— Вас? С потенциальным преступником в камере? При всё моём уважении. у меня семья и дети. Если это до кого-то дойдёт, меня ведь в Сибирь сошлют...

— Даю вам слово. Со мной ничего не случится. А если начальство наказать вас вздумает, лично вступлюсь. И о повышении походатайствую.

Дознаватель ещё попрепирался, но больше для виду, чтобы совесть успокоить, мол он сделал всё, что мог. Однако моё обещание попало на благодатную почву, и офицер наконец таки оставил нас.

— Почему показания поменял? На тебя вышел кто-то? — решив не тянуть резину, в лоб спросил я.