Больше всего я боялся, что она пойдет в отказ: «Какие рисунки? Не было никаких рисунков». Но Никиктич почесала ручкой за ухом, припечатала ее к столу и проворчала:

— Мартынов, начнем с того, а твои ли это рисунки?

Борис опять покосился на меня, я кивнул, и он просипел:

— Мои, и я готов это доказать хоть сейчас.

Училка зыркнула недобро и процедила:

— Доказывать он вздумал. Пять минут до урока осталось! — Она посмотрела на часы. — На большой перемене приходи в кабинет химии. Поговорим.

Последнее слово она сказала таким тоном, что Борис позеленел.

Все сложилось само! Она сама назначила место встречи… то есть сходки. Потому что беседа наша, чую, больше будет напоминать криминальные разборки с угрозами и взаимными обвинениями. Отпираться при других учителях и грубить Никитич не стала, приберегла яд для личной встречи. Ну, посмотрим. Меня тоже начало потряхивать, потому что память многоопытного взрослого схлестнулась с моим реальным опытом. Если Эрик и мама не додавят Никитича, это придется делать мне. Смогу ли сковырнуть с места бульдозер или начну заикаться, как сейчас — Борис? Может, лучше сразу заручиться поддержкой Илоны Анатольевны и дрэка пригласить?

Пожалуй, лучше пусть с дрэком разговаривает Эрик. Я посмотрел на англичанку, и наши глаза встретились.

— Илона Анатольевна, и вы приходите… пожалуйста!

— В кабинет химии? — Она покосилась на Никитича. — На большой перемене?

Сейчас скажет: «Зачем мне бросать свои важные дела и ерундой заниматься?» — и это будет логично.

— Приду, — спокойно сказала она, и в ее голосе прозвучала угроза. Или показалось?

Сразу стало легче. Мало того, Илона посмотрела на нашу Еленочку, потом — на тех, кто был в жюри.

— Коллеги, и вы приходите. Это недоразумение надо решить.

— Никакого недоразумения нет! — припечатала Никитич.

Конечно нет! То, что она загоняет детей под плинтус и творит, что хочет — разве недоразумение? Но разбрасываться обвинениями я не стал — вдруг еще можно договориться полюбовно? В конце концов, не она ответственная за конкурс, а завучиха, а что рисунки были, она проговорилась, и все слышали.

Из ее родственников или любимцев никто в десятку победителей не вошел. Или она сама верит, что Борис не мог так нарисовать? Но почему? Считает его ничтожеством?

Когда мы с Борисом вышли, наши все еще толпились возле учительской, а чуть дальше я увидел одноклассников, подпирающих стену возле кабинета математики. Чума поглядывал на нас и о чем-то шептался со своими. Памфилов тоже то посмотрит, то отвернется. Что они задумали? Интерес Карася, топчущегося, как застоявшийся конь, понятен — он хочет списать. Но остальные?