«Мой дя-дя са-мых чест-ных пра-вил» — и выделил ударения.

— А можно с вами? — поднял руку Ян, я кивнул.

— И я хочу! — подключился Борис.

— И я! — выразила желание Алиса.

Кто-нибудь когда-нибудь видел, чтобы дети приступали к домашнему заданию по литературе с таким рвением⁈ Можно же не тупо зубрить, а если вот так — и развлечение, и учение. На всю жизнь запомнят, чем ямб от хорея отличается.

— Конечно можно, — ответил я. — Начали.

«Как жаль, что осень наступила», — вывел я и передал Гаечке.

Заговорщицки улыбаясь, она забрала листок, что-то там написала и передала Рамилю, напомнив:

— Тебе ничего рифмовать не надо. Просто пишешь без рифмы и выбираешь жертву, чтобы ей передать.

— Мне! — крикнул Ян.

Рамиль долго мучился, жевал губами, ерзал, чесал за ухом ручкой. Наконец родил и передал лист Яну, как тот и хотел. После Яна был Борис, затем Чабанов и Минаев, Кабанов, Алиса.

— Можно разворачивать? — спросила она.

— Эй, давай Илью подождем! — возмутился Ян. — Вдруг он тоже хочет? И толстый еще…

— Толстый не играет, — припечатал Чабанов.

— А че за толстый? — спросил Кабанов. — Впервые его вижу!

— Да вот, прибился и остался. Жирным был, как шар, а ща прям на человека похож…

Рам смолк, потому что вернулись Илья и Тим, мрачный, как туча. Плюхнулся на диван и отчитался:

— Бабушка говорит, ей надо вырезать желчный пузырь, иначе она умрет, деньги нужны на это. Завтра она вылетает! Сюда! Продавать дачу!

— Хреново, — вздохнула Гаечка.

— Но согласилась перевести меня в другую школу, — добавил Тимофей, помолчал немного, окинул взглядом подвал и сказал: — И все равно клево, что я вас повидал! Очень рад ваще!

— Ты здорово изменился, молодец! — похвалил его я.

К нему подошел Кабанов и представился, они пожали друг другу руки. Ян рассказал, что мы играем в буриме, растолковал правила и отдал Илье листок. Сперва он там что-то нацарапал, потом — Тимофей.

— Это мы к литературе готовимся, — объяснил я, развернул листок и зачитал:

— Как жаль, что осень наступила,

Сезон купальный я закрыла,

Грибов корзину насобрала.

Но что-то получилось мало.

Побило градом всю малину.

Медведь в берлоге кони двинул…

Все засмеялись. Я продолжил:

— Дальше — больше: «И завонял, и разложился, и в Карасиху превратился. Все знают: нет ее страшнее. Никто бы не хотел стать ею, и даже дядька Черноморец»…

Дядька Черномор, рожденный фантазией Тима, вызвал у Бориса приступ конвульсий. Брат упал на мат и дергался, изображая креветку. Вскоре Ян пал жертвой его заразительного хохота, потом — Гаечка, и вот уже все смеются, даже Кабанов с Тимофеем.

Подождав, пока они успокоятся, я сказал: