Выругавшись, рыжий резко сдал назад и въехал в ящики торговцев — покатились яблоки по дороге. Один кавказец бросился их собирать, второй заорал и кинулся на «Волгу», ему на помощь поспешили соседи, бабка перевела ненависть с машины на человека и поковыляла вершить правосудие.

Я наконец обернулся и сказал:

— Спасибо.

И увидел, что меня остановила невысокая круглая женщина, похожая на Петросяншу, только нос более выдающийся, а подбородок более скошенный. Прихрамывая, она поковыляла вместе со мной к мопеду. Одна ее нога не гнулась и была короче другой.

— Тебе спасибо. За неравнодушие.

Бузя, сияющий, как медный пятак, тайком показал купюры, которые дали ему неравнодушные граждане. Встал на цыпочки, чтобы лучше видеть, как кавказцы возят по земле рыжего, улыбнулся и сказал, подойдя к нам:

— Спасибо, Пашка! И вам, тетя Лида!

— Ты голодный? — обеспокоенно спросила она. — Где Света с Ванечкой? Давно их не видно.

Вспомнилось, что Света говорила о какой-то женщине, которая их с Ваней кормила, а потом перестала приходить. Наверное, это она и есть. Бузя махнул рукой.

— Не, сытые. Мы ща у бабы Марфы живем. Пашка, вот, к ней устроил. Мы кучу денег заработали на кукурузе, теперь есть еда, и Пашка вещей из Москвы привез. — Я отметил, что голос Бузи перестал быть сиплым — наверное, за счет того, что он перестал вдыхать пары клея.

Женщина посмотрела на меня, как адепт — на сошедшее божество, я аж растерялся и проговорил:

— У тех людей только до конца декабря жить можно, потом приезжают их дети.

Женщина покачала головой:

— Так жалко деток! Такие хорошие! Света вообще солнечный лучик, хохочет — и на душе светло. И Сереженька молодец, работает. — Она покосилась на рыжего, который под присмотром кавказцев на карачках собирал яблоки. — Себе бы забрала, да некуда. У меня комнатушка в общежитии, от садика дали.

— Вы воспитатель? — спросил я и покатил мопед к дороге, а дальше — по пешеходному переходу, тетя Лида поковыляла со мной, переваливаясь с ноги на ногу, точно утка.

Бузя шел между мною и ней.

— Да. В Душанбе была заведующей. Пришлось бежать, нас там убивали. Это было страшно. — Она свела брови у переносицы и покачала головой. — Все забрали. Квартиру бросила. Сына растерзала озверевшая толпа… Не хочу вспоминать.

Мы с Бузей тоже молчали, нам передалась ее горечь.

— Езжай своя Россия, — проговорила она. — Вот, приехала. Но кому я тут нужна? Тут и свои-то не нужны.

Про переворот в Душанбе я что-то слышал, и то краем уха. То ли эта тема не освещалась, то ли я предпочел не знать. Знания меня-взрослого больше основывались на рассказах беженцев из Киргизии, где все было куда мягче. Все они уехали детьми, и воспоминания сводились к тому, что в школе били, и поодиночке ходить было опасно. А еще они увезли оттуда ненависть к выходцам из Средней Азии.