— Думал?.. — выдыхаю я.

— Да, я так думал, — Ярослав вскидывает голову, и я вижу искры в его глазах, — Но сердце моё не хотело слушать доводов разума. И я послал цветы. Потом попросил их забрать, но курьер сказал, что цветы уже забрали. Я знаю, так нельзя. Знаю…

Ярослав притягивает меня к себе так близко, что я чувствую лимонно-древесный запах его любимого неизменного одеколона, и вижу, как бьётся жилка на шее.

Держит крепко, как будто боится, что я выпорхну из его объятий.

— Тома, — шепчет он, и его голос ломается на середине моего имени. — Я не могу больше делать вид, что ты мне никто.

Ветер треплет его волосы, и я вдруг замечаю, как сильно он постарел за эти годы. Не лицом — глазами. В них та глубина, которая бывает только у тех, кто потерял всё и нашёл себя заново.

— Я боялся, — говорю я, и слова даются с трудом, потому что горло сдавило. — Боялась поверить. Боялась, что если поверю — а потом окажется, что нет... я не переживу этого.

— Я знаю.

Он делает шаг, и теперь между нами только воздух, горячий, напряжённый, как перед грозой.

Рабочие затихли. Кто-то кашлянул, кто-то отвернулся, делая вид, что срочно нужно проверить сварочный аппарат. Сварщик в маске замер с электродом, но не зажигает дугу. Даже ветер, кажется, перестал дуть.

Ярослав поднимает руку и касается моего лица. Пальцы шершавые, мозолистые — он работал сегодня. Но прикосновение невесомое, как будто он боится сделать мне больно.

— Ты изменилась, — говорит он. — Стала красивее. Раньше была девчонка, а теперь...

— А теперь что?

— А теперь я боюсь, — усмехается он, но в глазах серьёзность. — Боюсь, что ты слишком хороша для меня.

— Не говори глупости.

Я кладу ладонь поверх его руки, прижимаю к своей щеке. Он вздрагивает — едва заметно, но я чувствую. Словно мое прикосновение заземляет его, возвращает из того восьмилетнего ада, где он жил без меня.

— Тома, — выдыхает он.

И целует.

Не так, как в прошлый раз — коротко и отрывисто, как прощание. Нет. Сейчас он целует так, будто мы не виделись целую вечность, будто за этим поцелуем — все ночи в камере, все дни, когда он думал о нас. Будто он боялся, что этого мгновения не случится никогда.

Губы у него горячие, чуть солёные — может, от пота, может, от слёз. Я уже не разбираю. Его руки скользят по моей спине, прижимают меня так крепко, что я слышу, как бьётся его сердце — быстро, гулко, как отбойный молоток в шахте.

Я отвечаю.

И в этот момент всё становится на свои места. Годы боли, недоверия, отцовские запреты, Варварины слёзы, полицейские участки и больничные палаты — всё смывается, исчезает, превращается в шум на периферии. Остаёмся только мы. Двое. На фоне обгоревшего здания, среди пахнущих гарью руин, которые мы начинаем строить заново.