Я касаюсь губами его плеча. Он вздрагивает.

— Тома, — только и говорит. Одно моё имя — и в нём всё: и страсть, и нежность, и благодарность, и то, для чего у нас пока нет слов.

Я обнимаю его за шею, прижимаюсь всем телом. Между нами нет ни сантиметра воздуха, и это именно то, что мне нужно — чувствовать его жар, его силу, его желание. И своё собственное — такое же огромное, почти пугающее.

Когда он становится настойчивее, я закрываю глаза и слышу, как за окном снег падает на крыши. Его дыхание у моего уха, мои пальцы в его волосах. Мы не говорим — слова здесь лишние. Только стоны, только влажные поцелуи, только как он шепчет моё имя снова и снова, и как всё внутри меня сжимается в сладкой судороге.

А после — тишина. Он лежит рядом, прижимает меня к себе, гладит по спине, по волосам. Я утыкаюсь носом в его ключицу и чувствую, как бьётся сердце — ровно, спокойно, как будто оно тоже наконец пришло домой.

— Я люблю тебя, — говорит он. Просто, без пафоса, как констатирует факт.

— Я знаю, — улыбаюсь я. — Я тоже.

Он смеётся и целует меня в макушку.

— Спи.

— А ты?

— А я на тебя посмотрю.

Я закрываю глаза, чувствуя, как засыпаю. В последний раз перед сном думаю: восемь лет ада, чтобы оказаться здесь. В его руках. В нашей новой жизни, которую мы строим из руин.

Оно того стоило.

P.S. Фикус мы пересадили в новый горшок — белый, керамический. Старый, терракотовый, разбили вместе во дворе, как символ новой жизни. Осколки разлетелись по пустырю, и я почему-то подумала — вот так и вся старая боль разлетается. Останется, конечно, царапинами на сердце, но когда-нибудь и они заживут.

А пока — первый снег, горячий чай, его руки и фикус на подоконнике.

Всё правильно.