Я прихожу первой. Заказываю американо, сажусь спиной ко входу. Так проще. Я не хочу видеть, как он идёт. Не хочу готовиться. Пусть подойдёт сам.

Кофе горький, горелый, в моей кофейне босс бы убил за такой. Пальцы дрожат. Я сжимаю чашку крепче. Проходит пять минут. Десять. Я начинаю думать, что он не придёт. Что это была проверка — хватит ли у меня смелости. Что я зря написала, зря приехала, зря…

— Тома, привет.

Голос тихий, спокойный, как в участке. Я поднимаю голову. Он стоит напротив, не садится. Тёмный костюм, красный галстук, руки в карманах. Под глазами — тени. Не спал, наверное. Или спит плохо уже много лет.

— Присядешь? — говорю.

Он садится. Наконец-то я вижу его лицо в нормальном свете, не в казённом полумраке участка. Ему под сорок, но выглядит старше. Или так только кажется из-за хмуро сдвинутых бровей. Но я всматриваюсь в него, и вижу сквозь эти восемь лет того же светящегося парня с зелёными глазами и холёными руками. Да, плечи стали ещё шире, и мышцы – выпуклее, но в целом, он такой же. Или же мне опять это кажется.

Я отвожу взгляд.

— Я здесь не потому, что поверила, — говорю. Голос звучит твёрже, чем я себя чувствую. — Я здесь, потому что мне нужны ответы.

Он кивает.

— Я знаю.

— Ну. Говори.

Он молчит несколько секунд. Смотрит на свои руки — крупные, с коротко остриженными ногтями. Кладёт их на пластиковый стол.

— Тот вечер выжжен во мне, как клеймо, — начинает он. Голос ровный, без надрыва, будто он рассказывает не о своей жизни, а читает чужую историю. — Варвара пришла ко мне вечером. Сказала, что поссорилась с отцом из-за оценок. Попросилась переночевать, чтобы Константин остыл.

Я слушаю. Кофе стынет.

— Я считал её почти племянницей. Глупой, капризной, избалованной — но своей. Я пустил её. Налил чай. Отвернулся к плите.

Он замолкает. Смотрит куда-то в сторону, на очередь в бургерную, где подростки сбивают заказ. Я вижу, как напряжены его скулы.

— Когда я обернулся, она стояла голая.

У меня перехватывает дыхание. Я даже представить себе не могла что-то подобное.

— И что ты сделал? — спрашиваю. Голос дрожит, руки хватают салфетку, рвут её на мелкие части. Я говорю им успокоиться, но они меня не слушаются.

— Сразу сказал одеться и уходить. Она не двигалась. Тогда я сам вышел из квартиры. Сел в машину во дворе. Просидел полчаса. Думал, что делать.

Он говорит слишком спокойно. Восемь лет тюрьмы — и голос ровный, ни злости, ни жалости к себе. Либо он сто раз репетировал этот рассказ, начиная с первой ночи в камере. Либо говорит правду.

Я не знаю, что хуже.

— Когда вернулся, — продолжает он, — её уже не было. Ключи от квартиры она оставила на столе. Я подумал — слава богу. Ушла сама. А на следующий день меня забрали.