– Пошли, Чонса… Пойдем. Пойдем с нами. – Лукас присел рядом. Обнял её. Мерзко. Убийца. Все они. Убийцы! Убийцы! Убийцы!

Чонса повернулась к Лукасу. Глянула в прозрачные рыбьи глаза, глаза безумца, безумные, безумные, безумные глаза. Кажется, он что-то понял. Попытался закрыться от неё руками, оттолкнуть, что-то крикнуть своим тварям, но девушка опустила ресницы. Услышала, как они хлопнули.

Она ничего не сделала. Не ткнула его кинжалом, не бросилась выцарапывать глаза, не отвесила оплеуху, всё это такое низкое, низменное, малефикам оно было не нужно. Чонса просто показала своему собрату, как ей было больно.

Рану можно исцелить, на неё можно положить лед и станет терпимо, голову можно опоить алкоголем и маковым молоком, гниющую ногу можно отрезать, занозу вытащить, надорванный ноготь удалить, но какое лекарство использовать, когда твоя душа истерзана страданиями?

Чонса знала ответ.

Месть .

Лукас упал. Чонса запретила ему кричать, это сделало бы похожим его на человека, а человеком он не был. О, как кричал малыш-альбинос в подвалах малефикорума! Как прижимался потом к Чонсе, пряча лицо на её груди. Белокурый, как ангел. Предатель. Убийца. Если бы Чонса знала, она бы свернула его цыплячью шею еще тогда! Химеры взвыли. Они заорали, как бешеные, захлопали крыльями, застучали лапами, стали расплескивать лужи и валяться в грязи, кто мог – вскинулся в небо, скрываясь от подкравшейся за ними незаметно и неизбежно смерти. Лукас контролировал их. Умирал он – умирали они. Все просто. Судорога изогнула его тело, из нагрудного кармана засаленной куртки выпала маленькая книжка. Он до крови и обвисшей полоски губы укусил себя. Чонса сощурилась и наклонилась, взяла его за подбородок, чтобы каждая капля её боли нашла цель, чтобы видеть каждый шаг на его пути в посмертие. Не вымотайся она так, эта мука могла бы тянуться сутками. Лукас плакал. Свет мерк в его глазах, уступая место звездной бездне.

Чонса поцеловала его в лоб, прощаясь с ребенком, которого она знала в малефикоруме: он носил ей незабудки, а она ему – пироги с кухни. А теперь она его убила. Тело Лукаса расслабилось, и он словно уснул.

Мертвый Лукас. Мертвый Данте. Мертвый Аларик у стены. Мертвый Феликс в таверне. Мертвые существа, в последних судорогах потягивающие мышцы.

Всё мертвое.

И только Чонса, всхлипывающая Чонса с плетью руки вдоль тела – живая. И её сын… Лоркан. Лоркан из Стреппе.

– Лоркан из Стреппе, – произнесла она. Это имя дало ей сил. Смех и слезы полились из неё, сквозняком воя прошлись по опустевшим улочкам. Вол на часовне тоже наконец издох и молчал. Мертвый. Все мертво.