— Слушай, ты еще мне на ногу браслет надень, вроде того, с которым несознательные граждане под домашним арестом сидят, — возмутился я. — И вообще, с тем не дружи, с этим не общайся. Не охренела ли ты, мамочка?

— Да дружи ты с кем хочешь, — не менее недовольно возразил мне оперативник. — Можно подумать, мне заняться больше нечем, как только за твоим моральным обликом следить. Ты же не просто так помог Стасу жмурика в лесной яме найти, верно? Надо думать, ты прежде с ним пообщался. В смысле — с усопшим. А подобные вещи уже в нашей компетенции.

— Скажи мне, каким краем к тебе и твоим коллегам относится финн-коммерсант, которого прижмурили отечественные бандосы? — без малейшего наигрыша поинтересовался у Николая я. — В какой точке бытия вы соприкасаетесь?

— Почем ты знаешь, так это или нет? — исподлобья глянул на меня Нифонтов. — Ты уверен, что его душа кого-то за то время, что тело лежало в ямке, не прокляла? Или в кого-то не подселялась? Не мне тебе рассказывать, на что способны призраки. Одна твоя подружка чего стоит. Кстати, она здесь?

— Нет, — мотнул головой я. — Ушла смотреть, как Мезенцева будет расстраиваться. Она ее очень недолюбливает.

— Найти бы того на том или этом свете, кто Евгению переваривает в принципе, — вздохнул Николай. — Характер у нее не сахар, что да, то да. Зато честная и смелая. Эти качества в наше время редкость.

Нам принесли кофе и десерты, правда, Николаю в аккуратном, запечатанном бумажной лентой пакетике.

— Ладно, давай сначала о текущих делах побеседуем, — предложил мне оперативник, высыпая в массивный бокал один за другим три пакетика сахара.

— Не вопрос, — согласился я. — Вычеркивай из посмертного списка художника, того, что Матвей Серебряный. Он больше не с нами.

— Ну вот, — раздраженно брякнул ложкой о блюдечко Нифонтов. — Еще один штрих к твоему портрету. Раньше сказать не мог? Это же не пустяк какой-то, а серьезная информация.

— Вот только-только прижмурили его со Стасом, — пояснил я. — А лесной покойник был гонораром за помощь в деле. И всем хорошо — ему, мне, тебе. Чухонцу мертвому тоже.

— Может, еще что-то есть? — отпив кофе, осведомился мой сотрапезник. — Из забытого и несказанного?

— Может, сегодня-завтра будет информация по Рагулину. Подрядил одного серьезного товарища пробить эту тему. Сам понимаешь, чиновники, что живые, что мертвые, народ только внешне открытый и доступный, а на деле правду об этой братии выпускать наружу не любят. Все, что происходит в аппарате, остается в аппарате. Ну, если только кто-то не заиграется до такой степени, что лишнего в запале или по дурости болтнет при свидетелях. Но тут он сам дурак, его тут же людям и скармливают, как жертвенного бычка. Ну и в назидание остальным, чтобы хоть эти думали, что и кому говорить.