— Товарищ Сталин, — кивнул маршал, — я обратил внимание, что особая бригада на каждом промежуточном рубеже вкапывалась в землю, как немцы и французы в ту войну под Верденом. Потому-то и их потери в людях были минимальные, а противнику наносился существенный урон…
— Кроме того, — Берия сверкнул стеклами пенсне, — вам необходимо определить потребность в чисто танковых частях и соединениях, которые можно применить для встречного удара по вражеским моторизованным частям, уже прорвавшим наш фронт. В ТОЙ истории, знаете ли, были прецеденты, когда недооценка этого момента привела к большим потерям. Мы не имеем права наступить на эти грабли еще раз.
Шапошников кивнул, и Сталин с довольной улыбкой подвел итог всему сказанному:
— Вот видите, Борис Михайлович, ви все правильно поняли. Поезжайте в Крым, лечитесь, и заодно займитесь этим вопросом вплотную. Мы с нетерпением ждем от вас серьезных результатов. Чем быстрее и с меньшими потерями мы разгромим фашистов, тем лучше будет наше положение в послевоенном мире. Товарищ Берия позаботится, чтобы вы, как начальник Генштаба, даже там получали всю оперативную информацию по фронтам, на этот раз полностью и без купюр. Все, товарищ Шапошников, идите и готовьтесь к отъезду. А ваш рапорт я рву, как написанный в момент резкого ухудшения самочувствия.
Когда Шапошников вышел, Сталин посмотрел на Берию и удовлетворенно кивнул. Была решена судьба еще одного хорошего человека.
Часть 6 Бросок на Север
26 января 1942 года, Утро. Севастополь, Северная бухта, крейсер «Молотов»
Посол по особым поручениям Андрей Андреевич Громыко
Палуба крейсера подрагивала под ногами. Свежий морской ветер пополам с мелким, как пыль, дождем, хлестал в лицо. Берега прикрывали бухту от крутой волны, но море впереди сплошь покрывали белопенные барашки. Позади был внезапный вызов в Москву и многочасовой перелет на пилотируемом прославленным полярным летчиком майором Энделем Пусэпом четырехмоторным бомбардировщиком Пе-8 по маршруту Вашингтон — Галифакс — Рейкьявик — Лондон — Москва. Заунывный гул моторов, белый облачный ковер далеко внизу… Избегая капризов погоды, майор Пусэп забрался на звенящую двенадцатикилометровую высоту. Самолет не имел герметичной кабины, поэтому Громыко на всю жизнь запомнилось ощущение сушащей глотку кислородной маски. Но все равно утомляет — вместе с посадками для дозаправки сорок восемь часов в воздухе.
В конце перелета Андрей Андреевич, шатаясь как пьяный, сошел на московскую землю — точнее, снег. Последний участок перелета проходил над захваченной фашистами Европой, но двенадцатикилометровая высота и ночь — достаточная гарантия того, что самолет даже не будет обнаружен. Гарантия гарантией, но все равно как-то не по себе.