Рука сама вывела ещё одну строчку.
«Не делать всё одновременно».
Изабо тихо усмехнулась.
Отец бы сейчас одобрительно кивнул.
В детстве, когда она хваталась сразу за десяток дел, он неизменно говорил:
— Дом строят не стенами.
Кирпичами.
Она тогда сердилась.
Теперь наконец поняла смысл.
Она перевернула страницу.
И начала составлять список всего имущества, которое успела увидеть за день.
Комнаты.
Конюшня.
Кухня.
Библиотека.
Сад.
Пустые помещения.
Поломанная мебель.
Работы оказалось так много, что несколько листов исписались почти незаметно.
Свеча догорела наполовину.
За окном окончательно стемнело.
Дом снова заскрипел.
Но теперь этот звук больше не казался чужим.
Изабо закрыла тетрадь.
Положила рядом дневник матери.
Коснулась ладонью потёртой обложки.
— Завтра...
Она тихо выдохнула.
— Завтра начнём по-настоящему.
В доме по-прежнему не было денег.
Долги никуда не исчезли.
Крыша всё ещё требовала ремонта.
Кладовые оставались почти пустыми.
Но впервые за долгое время в этом старом поместье появился человек, который не собирался ждать чуда.
Она собиралась работать.
Глава 3.
Глава 3Изабо всегда считала, что поездка в город должна начинаться с трёх вещей: ясной цели, приличной обуви и понимания, кто именно попытается испортить тебе день.В прежней жизни к этому списку добавлялись телефон, кредитная карта, ключи от машины и кофе.Здесь из всего перечисленного у неё были только цель, сомнительное платье и старый Жиль, который с раннего утра стоял во дворе у кареты с таким лицом, будто собирался не запрягать лошадь, а провожать кого-то на войну.— Она доедет? — спросила Изабо.Жиль медленно повернул голову к карете.Потом обратно к ней.— До города?— Желательно туда и обратно. Я понимаю, что формулировка дерзкая, но человек должен ставить перед транспортом амбициозные задачи.Старик кашлянул.Если это был смех, то очень воспитанный и глубоко спрятанный.— Доедет, мадемуазель.— Вы сказали это так, будто сразу мысленно выбрали место, где она развалится.— Не развалится.— Уже лучше.— Если ехать тихо.— Насколько тихо?Жиль провёл ладонью по боковой панели кареты. Когда-то она, вероятно, была тёмно-зелёной. Сейчас цвет напоминал оливку, которая пережила тяжёлую молодость, плохой брак и долгую болезнь. На дверце ещё угадывался герб Лавальеров — стёртый, потемневший, но упрямый. Колёса были целыми. Это уже внушало осторожный оптимизм. Один ремень выглядел так, будто держался исключительно на памяти о лучших временах.— Так, чтобы дорога нас не заметила, — наконец сказал Жиль.Изабо посмотрела на него.— Прекрасно. Впервые еду в город в режиме мебели.Утро было прохладным, влажным, с тонким серебристым туманом над садом. Трава блестела росой, яблони стояли тёмными силуэтами, а старый дом за спиной выглядел так, будто всю ночь не спал, прислушиваясь к их сборам. В раскрытых окнах кухни мелькал рыжий свет печи. Оттуда пахло дымом, хлебной коркой, луком и тем самым окороком, судьба которого вчера была решена вопреки всем семейным трагедиям.Марта вышла на крыльцо, вытирая руки о передник.— Мадемуазель, вы точно поедете сегодня?— Нет, Марта, я просто нарядилась, чтобы произвести впечатление на конюшню.Кухарка на секунду смутилась, потом поджала губы, пряча улыбку.— Голова?— На месте. Пока.— Болит?— Умеренно. Если чиновники будут говорить глупости, заболит сильнее.— Там всегда говорят глупости.— Значит, возьму это как медицинское предупреждение.Люсьенна выскочила из кухни следом, с куском хлеба в руке и выражением лица человека, которому строго запретили лезть куда-либо, а она уже мысленно выбрала окно.— А меня вы не берёте?— Нет.— Почему?— Потому что мне нужен