В этот миг Морана осознала, как сильно он ее контролировал, как много контроля она отдавала в его руки. А за этим осознанием накатила волна ненависти и ярости. Тело могло предать ее, но разум – никогда.

Перенеся свой вес на одну руку, она убрала вторую со столешницы, опустила ладонь прямо на выпуклость в его брюках и сжала так же, как он сжимал ее шею. Он резко толкнулся бедрами вперед, едва не задев край столешницы, а его глаза вспыхнули. Тристан Кейн знал, что она делала. Он сделал ее уязвимой. Она ответила ему тем же. Бинго.

Его пальцы так и не проникли внутрь, а только кружили снаружи, обходя вниманием клитор и скользя возле входа, отчего по телу Мораны шли потоки удовольствия и такого мощного, глубокого желания, что она начала бы умолять, будь на его месте кто-то другой. Она и так еле сдерживалась, прикусив губу, чтобы подавить стон желания, и лишая его удовлетворения.

В ответ Морана крепче сжала пальцами его возбужденное достоинство, и в его груди раздался тихий звук, который она сумела услышать только потому, что они находились так близко друг к другу. Будь на его месте кто-то другой, она бы восхитилась его самоконтролем. Он был таким большим в ее руке, больше ладони, настолько, что она не могла удержать его целиком, и ее стенки сжались от желания под натиском жажды плоти. Морана дышала часто и тяжело, а сердце колотилось в груди, окончательно выйдя из-под контроля.

И вдруг он остановился.

Убрал руки.

И с ее шеи, и от ее лона.

Она убьет его, в самом деле убьет, если он сейчас прекратит.

Тристан Кейн достал бумажник из кармана блестящими от следов ее возбуждения пальцами, и от их вида, от осознания, где побывали эти пальцы, по телу Мораны пронеслась новая волна неконтролируемого жара. Такими темпами она воспламенится еще до того, как он войдет в нее.

Он достал презерватив и разорвал упаковку зубами. Морана не смотрела на его расстегнутые брюки. Он тоже.

Внезапно, прежде чем она успела сделать еще хоть один вдох, Кейн снова схватил ее за шею, на сей раз с затылка, как тогда, в пентхаусе, и уперся второй рукой в гранитную столешницу возле ее ладони.

Морана почувствовала, как головка члена коснулась клитора. У нее участилось дыхание, а осознание того, что она делала это не с кем иным, как с Тристаном Кейном, будоражило какую-то ее глубинную часть. Она хотела этого. Ей было тошно, и она злилась на саму себя. Но все же ей это было необходимо.

Необходимо, чтобы он терся об нее и заставил разрядиться, но не как бомбу, а как женщину. Боже, ей было необходимо кричать во все легкие, пока он трахал ее в точности, как обещали его глаза всякий раз, когда он смотрел на нее, с самой первой их встречи. Ей было необходимо почувствовать себя распутной, сексуальной. И ей это претило. Претила эта потребность. Претило, что он заставил ее изнывать от желания, словно одержимую.