Луша выскочила у меня из-за пазухи, распушилась на плече.
— Поберегись! — раздался над ухом незнакомый бас, и буквально в паре сантиметров от меня остановилась лошадь.
17
Запряженная в сани. В санях лежали мешки, покрытые белой пылью. Возница — здоровенный детина, возраст которого было не угадать из-за бороды, — стянул шапку, кланяясь мне.
— Барин велел к этому дому товар доставить и хозяйке записку передать.
— Платить не буду, — сообщила я.
Он пожал плечами.
— Это как вам будет угодно. Мое дело доставить.
Он сунул мне в руки записку и вернулся к саням. Первый мешок ухнул в снег у забора.
Распахнулась парадная дверь. На крыльце вырос Громов. В сюртуке, в тканевых домашних туфлях — он явно не собирался никуда выходить.
Ревизор обвел собравшихся взглядом. Медленно, тяжело, словно выбирая, кому первому достанется. Захотелось попятиться, несмотря на то что по мне самой этот свинцовый взгляд едва скользнул. Антип-мясник ссутулился и стащил шапку, кланяясь. Остальные последовали его примеру — один за другим — и замерли, будто ожидая бури.
Только возница, скинув второй мешок, отвесил поклон и вернулся к работе.
— Что за балаган? — поинтересовался Громов. Мягко. Очень мягко. Но от этого голоса кровь застыла в жилах, несмотря на тулуп. Кредиторы, кажется, вовсе забыли, как дышать. Стало слышно, как скрипит снег под сапогами случайных прохожих, как где-то на углу переговариваются две бабы. — С каких пор за долги мужа спрашивают с жены?
Он шагнул со ступени, и здоровенный Антип попятился.
— На месте госпожи Ветровой, — продолжил Громов все тем же ледяным тоном, — я бы собственноручно отхлестал по щекам всякого, кто осмелился усомниться в слове дворянки.
Ну да, тебе-то легко рассуждать про «отхлестать». Когда плечи шире дверного проема и взгляд, способный заморозить на месте без всякой там магии. А когда в тебе метр с кепкой, и те в прыжке, а из защитников только тетка с ухватом, такие фокусы могут и боком выйти.
Да и вообще, бить морды — не наш метод. Ветров не в счет.
Громов выдержал паузу. Еще раз обвел собравшихся взглядом и уронил одно-единственное слово:
— Прочь.
Кредиторы испарились. Луша проводила их длинным стрекотом — наверняка материлась по-беличьи. Вернулся в сани и тронул лошадку вожжами мужик, привезший мешки.
— Благодарю вас, Петр Алексеевич, — сказала я. — Ваше вмешательство было очень кстати.
Он фыркнул.
— Я, кажется, предупреждал, что превыше всего ценю свой покой. А ваши, с позволения сказать, гости…
— И все равно спасибо, — не знаю зачем повторила я.
Выдержать его взгляд не получилось, ресницы будто сами собой опустились, и щеки загорелись. От мороза. Разумеется, от мороза.