Я кивнул, чувствуя комок в горле.

— Если на ринге станет совсем хреново, если поймёшь, что не тянешь, — Григорий наклонился ближе, — беги. Плюнь на честь, на публику, на этих мудаков в дорогих костюмах. Просто беги и не оглядывайся.

— Не могу, — прохрипел я. — У меня… есть причины остаться.

— Девчонка? — угадал он.

Я снова кивнул.

Григорий тяжело вздохнул, отпустил моё плечо и отступил.

— Ладно. Тогда будем готовиться так, чтобы ты хотя бы дожил до конца первого раунда.

Следующий час был адом.

Григорий гонял меня как проклятый — растяжка, разминка, работа на скорость, на реакцию, на выносливость. Он заставлял меня двигаться, пока мышцы не загорелись огнём, пока в лёгких не запылало от недостатка воздуха, пока усталость не стала физически ощутимой, как свинцовое одеяло на плечах.

— Быстрее! — рявкнул он, когда я отрабатывал связки на груше. — Ты думаешь, Вихрь будет ждать, пока ты раскачаешься?

Я ускорился, выбрасывая удары с такой скоростью, что воздух свистел.

— Ещё быстрее! Где твоя злость? Где твоё желание жить⁈

И я нашёл её. Ту самую злость, что копилась месяцами. Злость на Никонова за то, что превратил меня в своего пса. На Корсакова за то, что держит Кристи. На весь этот проклятый город, где жизнь человека стоит меньше, чем цена билета на бой.

Груша затряслась под градом ударов. Кожа на костяшках лопнула даже сквозь бинты, но я не остановился. Продолжал бить, снова и снова, пока Григорий не схватил меня за плечи и не оттащил.

— Хватит! — рявкнул он. — Сбережёшь силы для ринга!

Я стоял, согнувшись, тяжело дыша. Пот заливал глаза, в горле пересохло, но внутри разлилось странное спокойствие. Усталость никуда не делась, но злость её перебила. Дала новую энергию.

— Вот теперь лучше, — констатировал Григорий, изучая моё лицо. — Гораздо лучше.

Он отошёл к скамье, достал оттуда термос и протянул мне.

— Пей. Это особый чай. Тонизирует лучше кофе, но без дрожи в руках.

Я жадно сделал несколько глотков. Горький, с привкусом каких-то трав, но почти сразу почувствовал, как внутри разливается тепло, а голова становится яснее.

— Что в нём?

— Не спрашивай, — усмехнулся Григорий. — Скажу только, что его рецепт передавался в моей семье из поколения в поколение. Мой дед пил его перед боями. Отец — тоже. Теперь ты.

Я допил чай, чувствуя, как усталость отступает. Не исчезает полностью, но становится терпимой. Управляемой.

— Спасибо, — сказал я, возвращая термос.

Григорий молча кивнул, убирая его обратно.

— Ещё одно, — он достал из кармана небольшой флакон с прозрачной жидкостью. — Понюхаешь перед самым боем. Это нашатырь с добавками. Взбодрит окончательно.