— Сделаю, — пообещал он, и его голос дрогнул только на последнем слоге. — Но надеюсь, что не придётся.

— Я тоже надеюсь.

Я отступил на шаг, чувствуя необходимость создать дистанцию. Если я останусь здесь дольше, если буду продолжать смотреть в эти полные надежды лица, я не смогу уйти. Или сломаюсь прямо здесь, на заснеженной улице, и тогда всё пойдёт к чертям.

Окинул взглядом всю группу. Десять пар глаз. Десять детских душ, которые почему-то решили верить в меня.

Как же тяжело быть чьей-то надеждой…

— Спасибо, — выдавил я, и слова вырвались хрипло, словно через сжатое горло. — За то, что пришли. За поддержку. За…

Я не нашёл слов, чтобы закончить фразу. Как объяснить, что значат для меня эти кривые браслеты, затёртые монетки и речные камешки? Что в мире, где всё покупается и продаётся, эти подарки ценнее всех денег Никонова?

— … за всё, — закончил я просто.

Рыжий мальчуган первым нарушил тягостное молчание:

— Мы будем болеть за тебя! — выкрикнул он, и его голос прорезал утреннюю тишину. — Всей душой!

— Порви этого Вихря! — подхватил парень со шрамом, и в его словах слышался не детский азарт, а настоящая, взрослая злость на несправедливость мира.

— Покажи им, из чего сделаны уличные! — поддержала девочка с косичками, сжимая кулачки.

Остальные подхватили, и их голоса слились в какофонию поддержки — кто-то кричал, кто-то свистел, кто-то просто хлопал в ладоши. Улица наполнилась шумом, и на секунду показалось, что это не холодное зимнее утро умирающего портового города, а что-то живое, тёплое, полное надежды.

В их голосах звучала такая искренняя вера, что на мгновение — всего на мгновение — я почти поверил сам. Почти ощутил себя тем героем, которого они видели во мне.

Почти.

Но потом реальность вернулась. Холод. Усталость. Груз письма, которое Мышонок нёс в своём кармане. Знание того, что через уже вечером я буду стоять на ринге против человека, который тренировался три месяца, чтобы убить меня.

— Мне пора, — сказал я, когда шум немного поутих.

Слова упали тяжело, разом обрывая веселье. Дети замолчали, их лица снова стали серьёзными.

Мышонок шагнул вперёд и протянул руку для рукопожатия. Не по-детски — по-взрослому, как равный равному.

Я пожал её. Маленькая, холодная от мороза, с мозолями на ладони от воровской работы. Но хватка была крепкой. Твёрдой.

— Удачи, Сокол, — прошептал он, и в его глазах плясали огоньки. — Надери им всем задницы.

Я усмехнулся, несмотря на всё. На страх, на усталость, на осознание того, что могу не вернуться. Этот пацан умел разрядить обстановку.

— Постараюсь.