Самым обидным для меня стало то, что родная сестра матери, всю жизнь, рассказывающая о том, что очень бы мечтала иметь такую дочь как я, тут же нашла причину, и отказалась от моего удочерения. В итоге, после недели проведенной в нашей квартире, меня отправили в детский дом. Тетушка, нагрузившись всем, до чего только смогла дотянуться в нашей квартире, уехала в Ташкент, сетуя на то, что ее муж инвалид, сын женат и с семьей живет вместе с ними, и для меня там места просто не находится. Для меня не нашлось, а вот для вещей взятых из нашей с мамой квартиры, которая, к моему удивлению, оказалась всего лишь служебной, то есть принадлежащей заводу, на котором трудилась моя мама, место, разумеется, нашлось.
Квартира тут же была сдана в пользование очередному претенденту на жилье, а меня уверили в том, что по выпуску из детского дома, по достижении мною восемнадцати лет, меня, по закону, обязаны обеспечить жильем.
Первая неделя, называемая карантином, была, пожалуй, самой легкой из всех, что я провела в приюте. Повезло еще в том, что я попала сюда летом, и потому большинство обитателей разъехалось до пионерским лагерям, санаториям, а некоторые воспитанники из профтехучилищ находились на практике. Я же проходила медицинскую комиссию, как-то вживалась в распорядок дня, под руководством нескольких знакомых девчонок, с которыми когда-то училась в одной школе, а с одной даже в одном классе, и привыкала к местным особенностям.
А еще, меня старательно, но ненавязчиво подводили к тому, что в приюте нет девственниц, и что рано или поздно, и мне придется с этим распрощаться. И тут ничего не поделаешь. Если не захочешь пойти на это добровольно, то все равно пройдешь через это, но уже принудительно. Вначале, я воспринимала все это как местные страшилки, ведь по сути здесь постоянно присутствовал кто-то из взрослых. Даже по ночам делались обходы. Воспитатели могли наведаться в спальню в любое время, включить свет, проверить, чем занимаются воспитанники. В общем, контроль был, как мне казалось постоянным, и я просто не представляла себе, как подобная мерзость была вообще возможна в этом месте.
И, тем не менее, это произошло. И самым ужасным во всем этом оказалось то, что одним из моих насильников, оказался один из воспитателей, участие которого в этом я не могла даже себе представить. В отличие от остальных, он был всегда безукоризненно одет, отглажен, причесан, очень культурен в разговорах. От него никогда нельзя было услышать грубого слова и уж тем более мата. В общем, во всех сторон это был образец мужчины. Ровно до того момента, как однажды ночью, в спальне не зажегся свет, а меня подхватив за руки и за ноги, не распяли на круглом столе, стоящем в нашей спальне, накинули на мне на голову ночную рубашку, а Равшан Нургалиевич, в это время уже пристраивался у моих ног. Стоило мне только закричать, как именно он посоветовал прикрыть мое лицо подушкой, чтобы не создавать лишней паники.