Сел обратно за стол, взял карандаш. Пока образы ещё свежи в голове, нужно сделать первые наброски. Иван-царевич — усталый, разочарованный, но ещё способный на чудо. Лягушка — мудрая, терпеливая, полная скрытой красоты.

И где-то между ними — история о том, как научиться видеть душу за внешностью, красоту за уродством, надежду за отчаянием.

Именно то, что нужно взрослым людям, потерявшим веру в сказки.

Никотин растекался по венам, обостряя восприятие до предельной ясности. Гоги почувствовал знакомое состояние — когда мысли становятся кристально чёткими, а рука готова воплотить любой образ. Он взял чистый лист и окунул кисть в серую краску.

Первый мазок лёг решительно — силуэт Ивана-царевича на фоне сумеречного болота. Не сказочного принца, а уставшего от жизни мужчины средних лет. Плечи ссутулены под тяжестью разочарований, лицо изборождено морщинами преждевременной старости души.

Гоги работал быстро, уверенно. Кисть танцевала по бумаге, создавая мир, где реальность смешивалась с мифом. Болото получалось не зловещим, а меланхоличным — покрытые туманом кочки, искривлённые ивы, отражающие луну лужи.

На втором листе рождалась лягушка. Он изобразил её крупным планом — огромные янтарные глаза, в которых отражалась вся мудрость мира. Кожа не склизкая и отвратительная, а бархатистая, покрытая узором, напоминающим древнерусскую роспись.

— Красота скрыта от поверхностного взгляда, — бормотал художник, прорисовывая детали.

Третья иллюстрация — момент встречи. Иван стоит на краю болота, смотрит на лягушку с презрением и усталостью. В его позе читается вся безнадёжность человека, который больше не верит в чудеса. А лягушка глядит на него с бесконечным терпением и пониманием.

Краски смешивались под кистью, создавая переходы от серого к зелёному, от коричневого к золотому. Цветовая гамма строилась на контрастах — мрачные тона реального мира и тёплые всплески там, где проступает истинная красота.

Четвёртый лист — первое превращение. Лягушка сбрасывает кожу, и под ней проступает девушка необыкновенной красоты. Но Гоги изобразил это не как физическую метаморфозу, а как прозрение. Иван вдруг видит то, что было всегда, но скрывалось от его ослепшего взгляда.

Рука летала по бумаге, не зная усталости. Никотин подстегивал воображение, заставляя видеть образы с фантастической чёткостью. Каждая линия ложилась точно на место, каждый мазок нёс смысловую нагрузку.

Пятая иллюстрация — танец Василисы Премудрой. Гоги изобразил её в момент высшего торжества красоты. Платье развевается, превращаясь в крылья жар-птицы, волосы струятся золотыми реками, а из рукавов сыплются звёзды и цветы.