— А что, Лютер и правда сотник? — спросил я у мужичков.
Трое вновь усиленно закивали.
— Сотник, сотник, кто же еще. У него и лычки есть. Говорят, барон сам придумал.
— И что, в замке прямо сотня дружинников? — небрежным тоном продолжил я.
На этом месте два более сообразительных настороженно замолчали, а словоохотливый с удовольствием выдал:
— Да куда там, повезет, если два десятка наберется.
— Понятно.
И замок скорее всего не замок, а халупа чуть лучше крестьянских хибар. А титул барона самовольно присвоен. Любой главарь шайки мог назваться хоть графом, если мог продержаться больше одного месяца. Недавний пример Лесного Барона в этом показателен.
Я тронул коня, раздвигая толпу. Люди безропотно пропустили невесть откуда взявшегося всадника.
— Кажется, с него хватит, — сказал я, с высоты седла глядя на стоящего в центре дружинника.
Широкоплечий, коренастый, он живо развернулся, демонстрируя неплохую реакцию. Остальные солдаты раздались в стороны, перехватывая удобней копья. Вооружены легко, в основном топоры и копья, только у двоих мечи и еще у парочки луки. Доспехи плохонького качества состояли из ржавых кольчуг и побитых шлемов.
Больше похоже на ополчение, чем на регулярные войска. И выучка скорее всего соответствующая.
— А ты кто такой, чтобы указывать нам? — дерзко спросил солдат с кнутом в руке. Должно быть, это и есть сотник Лютер.
— Тот, кто имеет на это право, — спокойно сказал я и зажег над ладонью сгусток огня. Отсветы фиолетового пламени в вечерних сумерках скользнули по лицам. Люди отшатнулись назад.
Толпа замерла. Наступил критический момент — подчинятся ли солдаты заезжему колдуну или, презрев страх, окажут сопротивление.
Глава 25
25.
Страх — иррациональное чувство, его почти невозможно контролировать, трудно обуздать. Особенно если сознание встречается с тем, чего до конца не понимает. Обычные люди не понимали магию, старались держаться подальше и воспринимали умеющих ей управлять кем-то особенным, отличным от простого человеческого рода. Эта особенность бросалась в глаза, заставляла настороженно относится к любому, проявившему хоть толику способностей к магическому таланту.
Именно непохожесть и скрытый страх приводили к сжиганию на кострах колдунов и ведьм в земной истории. Боязнь чего-то, что обычные люди не понимали, заставляла избавляться от источника страха на уровне безусловных инстинктов.
В этом мире магия была в порядке вещей. Но даже здесь древний страх первобытного человека, прячущегося на заре времен от грома и молний, воспринимался карой небес, вызывал настороженность и неуверенность к любому представителю племени чародеев.