Я это понимал, он это понимал, но продолжал ломаться, изображая степенную задумчивость.

— Не стану скрывать, у меня есть векселя на меньшую сумму, остатки можно добить настоящими монетами, но тогда у меня совсем не останется наличных. А каравану еще идти не один день, — торговец сложил руки перед собой. Мясистый палец случайно тронул половинку разрубленного кубка. Кстати, похоже, из серебра. Боров оказался чистюлей, не захотел пить из трактирных глиняных кружек, как остальные. Наверняка приказал принести себе отдельно и хорошего вина, пока подчиненные давились прокисшим элем.

— Могу разменять половину золота на медь и серебро, — предложил я. — И взять оставшуюся часть векселями.

Предложение не встретило воодушевления.

— И все равно, пятьдесят — это слишком много, — сказал купец.

Упрямый засранец, упертый, как Тормозуха. Кстати, об этом.

— Не забывайте, что кроме брони и оружия, вы получаете отличную крепкую повозку и лошадь, — напомнил я. — И в своем великодушии я не стану требовать за них денег.

Физиономия борова скривилась, показывая, где он видел великодушие колдуна.

Ладно, черт с ним, пусть будет сорок пять. Я озвучил новую сумму. Глазки купца заблестели, понял, что получилось продавить. А где одна уступка, там и вторая. Глядишь, и до первого предложения в двадцать золотых монет удастся добраться.

Захотелось врезать чем-нибудь тяжелым по наглой лоснящейся физиономии. Га-Хор никогда не был силен в торговле, прежний я тоже не торговался с уличными торговцами, поэтому у более опытного в таких делах главы каравана имелись все шансы снизить изначальную цену.

Против этого существовал только один прием — проявить ответную упертость и ни снижать сумму ни на золотой. Что я и сделал.

Следующие двадцать минут прошли в жарком обсуждении недостатков предоставляемого товара и бедности лысого толстяка, кому скоро есть будет нечего, если «его колдовское великолепие» не сжалится над бедным Мердоком Аквания, доедающим последний пуд соли.

Было даже забавно, но я стоял на своем, в какой-то момент удивив, назвав прежнюю сумму в пятьдесят золотых. Толстяк опешил, вытаращился на меня, вытер выступивший на лбу пот (умаялся, бедолага, расписывая тяжелую жизнь), но потом бросился в бой с утроенной силой.

И знаете, это начало срабатывать. Я действительно начала задумываться о тридцати монетах, лишь бы завершить сделку и перестать слышать нытье вперемешку с усталым шепотом о нелегкой доли купца.

Блин, он реально меня чуть не уговорил. Но в этот момент двери трактира распахнулись, впуская с улицы ораву новых посетителей. И зал вдруг резко притих. По лицу торговца растеклась бледность.