Руки задрожали. Она отступила от окна и снова оглядела комнату, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Шкаф. Она открыла его. Внутри висела одежда — простая, явно женская: длинные платья из грубой шерсти, передники, чепцы, нижние сорочки. Всё было чистым, аккуратно выглаженным, но выглядело так, будто сошло с музейной витрины. Никаких молний, никаких пуговиц-кнопок — только шнуровка и деревянные пуговицы. На нижней полке лежали тёплые чулки и кожаные туфли на плоской подошве. И рядом — ещё одна стопка пелёнок, крошечные рубашечки для младенца и мягкое одеяльце из небелёной шерсти.

Её сын заворочался и захныкал. Анна машинально покачала его, расстегнула странную сорочку, в которую её кто-то переодел, и дала грудь. Малыш причмокнул и затих. Она стояла посреди каменной комнаты, в чужой одежде, в чужом мире, и кормила своего ребёнка, стараясь не думать о том, что всё это — безумие. Но где-то глубоко внутри уже зрела догадка. Визитка. Старик с крючковатым носом. Его слова: «Служанка нужна. Еда. Жильё. Оплата. Думай». Она подумала. Вернее, жизнь за неё подумала. И вот она здесь.

На столе у стены, о котором она поначалу не заметила, стоял поднос. Анна подошла ближе. На глиняной тарелке лежали ломти тёмного хлеба, кусок жёлтого сыра и несколько полосок вяленого мяса. Рядом — кружка с водой и миска с чем-то похожим на овсяную кашу, ещё тёплую. От каши поднимался пар, пахло травами. Кто-то явно ждал её пробуждения. Анна присела на край кровати и, не выпуская сына из рук, принялась есть. Хлеб был грубый, с отрубями, но удивительно вкусный. Мясо — солёное, чуть сладковатое. Каша отдавала мёдом и чем-то пряным. Она ела, не замечая слёз, которые катились по щекам. От облегчения? От страха? Она и сама не знала.

Когда поднос опустел, Анна наконец решилась переодеться. Из всей одежды в шкафу она выбрала самое простое серое платье с длинным передником, тёплые чулки и мягкие туфли. Всё пришлось впору, будто на неё и было сшито. Сына она перепеленала в местные ткани, с удивлением отметив, что пелёнки пахнут не химией, а сушёной лавандой и чистотой. Малыш смотрел на неё ясными глазёнками и улыбался, не подозревая, что мир вокруг перевернулся с ног на голову.

Не успела она завязать последний узелок на чепчике, как в дверь постучали. Стук был негромким, но уверенным. Анна вздрогнула, поправила сына на руках и тихо сказала:

— Войдите.

Дверь отворилась бесшумно, и в комнату вошла женщина. Она была немолода, но и не стара — крепкая, с прямой спиной и седыми прядями в тёмных волосах. Одета она была так же просто, но с той же странной добротностью: длинное тёмное платье, белый передник, на плечах — шерстяная шаль. Лицо у неё было спокойное, даже строгое, но в глазах читалось нечто похожее на сочувствие. От неё пахло травами, дымом и свежей выпечкой — запах кухни, уютный и почти родной.