Вокзал встретил гулким шумом и запахом хлорки, жареных чебуреков и мокрой ткани. Под ногами — липкий кафель, по которому бесконечно сновали люди с чемоданами и испуганными глазами. В зале ожидания, среди спящих на сумках пассажиров, она нашла свободную скамью в углу, подальше от охранников, и опустилась на жёсткое сиденье. Младенец захныкал, и она дала ему грудь, прикрывшись курткой. Сын зачмокал, затих, и его тепло медленно разливалось по её телу. Анна подняла глаза на стену перед собой — облупившаяся краска, пятно сырости, трещина в штукатурке. Профессиональный взгляд машинально оценил фронт работ, но руки не слушались. Сил не было даже пошевелиться.
За окнами вокзала сгустилась ночь. Фонари зажглись мутными оранжевыми каплями, и дождь в их свете стал похож на бесконечные серебряные нити, которыми небо пришивает землю к темноте. Анна смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри медленно оседает тишина. Страх выгорел ещё в роддоме. Осталась только безграничная усталость и странное спокойствие — как у человека, который дополз до края и знает, что дальше либо некуда, либо вверх. Она укачала сына, поправила одеяльце и прижала его к себе крепче. Спинка скамьи холодила лопатки, веки наливались свинцом, и мир стал терять очертания, сливаясь в единую серую пелену.
«Завтра что-нибудь придумаю, — билась последняя мысль. — Соцзащита, кризисный центр. Только бы не отобрали… Только бы продержаться…» Дыхание выровнялось, и сознание, словно устав цепляться за этот мир, поплыло, уступая тяжёлой, вязкой темноте. Анна закрыла глаза и провалилась в сон, не слыша больше ни шума поездов, ни объявлений диктора, ни плача чужого ребёнка, эхом разносившегося под сводами равнодушного вокзала.
Глава 1.
Анна проснулась от холода. Скамья под ней была всё такой же жёсткой, а вокзальный шум — приглушённым, но неумолимым: объявления диспетчера, гул толпы, стук колёс где-то далеко под сводами. Она разлепила веки и увидела всё тот же облупленный потолок, всё то же рыжее пятно сырости на стене. Сын по-прежнему спал у неё на руках, завёрнутый в мягкое голубое одеяльце — то самое, которое она купила ещё на восьмом месяце, отстояв очередь на распродаже в детском магазине. Оно было тонкое, но тёплое, и пахло детским мылом. Анна помнила, как отсчитывала последние купюры на кассе: денег хватило впритык, зато у малыша будет своё, не казённое. Из-за этого одеяльца, из-за распашонок, пелёнок и подгузников, купленных заранее, теперь и не осталось ничего на съём жилья. Но она ни о чём не жалела.
Сколько она проспала? Час? Два? За окнами вокзала по-прежнему висела ночь, и дождь не прекращался — он шуршал по стеклу, словно мыши скреблись в жестяной кровле. Анна выпрямила затёкшую спину, поморщилась. Шея болела, левое плечо онемело. Она прижала сына крепче и оглядела зал. Народу стало меньше — только несколько фигур дремали на соседних скамьях, укрывшись куртками, да у выхода на перрон курил пожилой мужчина в форменной фуражке. Всё было обычно, всё как всегда.