Строительный колледж встретил запахом извёстки, масляной краски и растворителя — запахом, который навсегда стал ей родным. В мастерских гудели вытяжки, стучали мастерки, и девчонки в заляпанных спецовках азартно месили раствор, выводили штукатурку под правило, грунтовали стены. Анна полюбила эту работу сразу. Ей нравилось, как из грубой серой массы рождается гладкая белая поверхность, как кисть скользит по шпаклёвке, превращая стену в нечто чистое и новое. Руки быстро запомнили движения, а спина привыкла к нагрузкам. Она была лучшей на курсе — не потому что талантливая, а потому что упрямая. Пока другие жаловались на усталость, она мыла мастерок, шкурила углы и переделывала брак. «Ты, Анька, на совесть работаешь», — хвалил мастер. И она гордилась. В этой работе, в этом размеренном движении шпателя пряталась от тоски по матери, от мыслей о пустеющем доме и об отце, который всё реже отвечал на звонки, а если отвечал, то голос его звучал хрипло и чужо.

В общежитии царил вечный хаос: соседки ссорились из-за очереди в душ, гремели кастрюлями, смеялись допоздна. Анна любила эти звуки. В них была жизнь, которой не хватало ей самой. Она не рассказывала им о матери — только иногда, засыпая, накрывалась старой шалью и вспоминала, как пахло мамиными руками: молоком, травами, теплом. А потом — больницей, лекарствами и увяданием. В четырнадцать лет она научилась не плакать при чужих. Только стискивала зубы и шкурила стену с такой силой, что крошка летела в лицо.

На втором курсе, холодным ноябрьским утром, позвонил участковый. Отец сгорел вместе с домом. Уснул пьяный с сигаретой — и всё. Анна стояла у окна общежития, смотрела на заснеженную улицу, и в голове билась одна мысль: «У меня больше никого нет». От дома осталось чёрное пепелище, вонь гари и мокрые головешки. Она не поехала на опознание — не смогла. Так и стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, пока соседки по комнате неуклюже пытались её утешить. И только Олег, узнав о случившемся, приехал на следующий день, прижал к себе и сказал: «Ничего, я с тобой». И она поверила — впервые за долгое время позволила себе поверить хоть кому-то.

Олег появился в её жизни через несколько месяцев после смерти отца — красивый, высокий, с улыбкой, от которой у Анны подкашивались ноги. Встретились случайно на студенческой вечеринке, куда она пошла, чтобы хоть на вечер забыть о сиротливой пустоте. Олег говорил легко и много — о том, как она прекрасна, какая у неё нежная кожа, какие золотые руки. Он был старше, уже работал менеджером в строительной фирме, и его обещания казались такими надёжными, словно бетонная стена. «Снимем квартиру, поженимся, нарожаем детей», — шептал он, обнимая её на обшарпанной лавочке у общежития. И она верила, потому что верить было необходимо, как воздух.