Она прижала визитку к груди, закрыла глаза. Усталость навалилась свинцовым одеялом. Где-то далеко проехала машина, хлопнула дверь, залаяла собака. Но Анна уже не слышала. Холод сквера, жёсткая скамья, запах мокрой листвы — всё это начало таять, словно она погружалась в вязкую, непроглядную темноту. Последнее, что она почувствовала, — лёгкое покалывание в пальцах, сжимающих картон. А потом мир исчез.
Глава 2.
Сознание возвращалось медленно, толчками, будто она всплывала из глубины тёмного омута. Сначала пришёл звук — далёкий, монотонный гул, похожий на ветер в печной трубе. Потом запах: камень, сырость, лёгкий аромат сухих трав и чего-то ещё, неуловимого, чужого. А затем — ощущение тепла. Её сын по-прежнему был у неё на руках. Она почувствовала его тельце, услышала ровное сопение и с облегчением выдохнула.
Анна открыла глаза.
Над головой нависал каменный свод — грубый, из тёмного, почти чёрного камня, с выступающими балками, которых она никогда прежде не видела. Свет просачивался откуда-то сбоку, слабый, желтоватый, и дрожал на стене, словно живой. Она лежала не на скамейке. Под ней была кровать — жёсткая, но вполне сносная, с соломенным тюфяком, застеленным грубой, но чистой тканью. Её собственная куртка исчезла. Вместо неё на плечах оказалось что-то мягкое, шерстяное — не то плащ, не то одеяло.
Она резко села, прижимая сына к себе. Голова закружилась, но Анна сжала зубы и огляделась. Комната была небольшой, полностью каменной — стены, пол, потолок. Ни обоев, ни краски, только голый камень, кое-где тронутый зеленоватым налётом. В углу стоял массивный деревянный шкаф с резными ручками, потемневший от времени. Рядом — колыбель. Настоящая плетёная колыбель на изогнутых полозьях, застеленная белыми пелёнками. Не подгузниками, не одноразовыми вкладышами, а самыми настоящими тканевыми пелёнками, сложенными аккуратной стопкой. Анна моргнула. Пелёнки. Кто в наше время пользуется пелёнками?
Она перевела взгляд на окно. Оно было странным — не прямоугольным, а округлённым сверху, словно арка, с частым переплётом из тёмного металла. Стекло в нём было мутное, неровное, с пузырьками воздуха — такое она видела только в краеведческом музее на экскурсии. За окном брезжил серый рассвет, и сквозь мутное стекло можно было разглядеть голые ветви деревьев и клочок неба — бледно-лилового, совсем не такого, как в её городе. Слишком чистого, слишком прозрачного, и облака плыли слишком быстро, подгоняемые невидимым ветром.
Анна поднялась, стараясь не разбудить сына, и на ватных ногах подошла к окну. Пол был холодным, но не ледяным — где-то внизу, видимо, топили. Она прижалась лбом к стеклу и посмотрела вниз. У неё перехватило дыхание. Под окном расстилался внутренний двор, вымощенный булыжником, а дальше — зубчатая стена, башни, островерхие крыши, теряющиеся в утреннем тумане. Замок. Она находилась в замке. Настоящем, каменном, с бойницами и флюгерами. Не декорация, не реконструкция — живой, дышащий холодом и древностью замок.