«Мой сын — это МОЯ семья!», — хочется рявкнуть Горелому, но он привычно молчит. И смотрит.
Прекрасно зная, что взгляд его прошибает и самых крепких мужиков, заставляя нервничать. Но или прокурор вообще безбашенный придурок, или нереально крепкий мужик, но в лице у него никаких изменений не происходит. И в фигуре тоже. Он не напрягается, не настораживается. Отвечает спокойным, уверенным взглядом.
И Горелый отступает, неожиданно для себя. Не то, чтоб сдался, но… Но он всегда уважал силу духа. У отца такая была.
Если что решил, хер сдвинешь.
Он ведь при смерти был, но сына видеть не захотел…
— Я рад, что мы достигли взаимопонимания, — спокойно комментирует ситуацию прокурор, — а теперь давай вернемся к гостям. Кстати, ты в городе остаешься? Или в столицу?
— Я пока отдохнуть хочу… — неопределенно отвечает Горелый, — в деревню поеду… Рыбалка, там, охота…
Прокурор смотрит на него испытующе, пытаясь понять, что тот задумал.
Но Горелый не палится, смотрит равнодушно.
И прокурор, помедлив, кивает.
В самом деле, логично же… После отсидки отдохнуть на природе…
В зале Горелый ловит внимательный взгляд сына, неопределенно дергает углом губ. Тоже мне, переживатель какой…
Совсем не доверяет, что ли? Или думает, что он, Горелый, вообще без башки и устроит тут разборки, сломав сыну отношения в будущей семье?
Горелый выходит на крыльцо, с удовольствием затягивается сигаретой, вдыхает летний вечер.
Завтра он уже будет на пути в деревню.
Потому что не соврал прокурору, всю правду сказал. Практически всю.
Он поедет отдыхать.
И еще кое за чем.
Например, глянуть на одну гладкую сучку, стоившую ему шести лет жизни. Она думала, что, свалив из столицы в глухомань, спряталась.
А вот нихера…
Плохо спряталась. Горелый идет искать.
И найдет.
Глава 1
— Карин, забирай свою оторву от моего Витальки! — голос соседки, визгливый, с уже формирующимися нотами грядущего скандала, заставляет оторваться от конспекта и выглянуть в окошко, — а то я ее прямо тут хворостиной перетяну!
— Не имеете права! — голос дочери, звонкий и нахальный, подстегивает ускориться, хотя и без того бегу, роняя тапки, уже через сени к входной двери, как обычно, с наступлением теплых деньков, всегда распахнутой и занавешенной только тюлем от насекомых, — вы мне не мама! Только троньте, позвоню в службу защиты детей!
Ох, блин!
Ну что сказать…
Моя пятилетняя дочь развита не по годам… И большая часть вины в этом — моя.
— Ах ты, засранка! — голос соседки взвивается в небо, словно сирена, пугая приблудших кур внизу и голубей сверху, — да я тебя!..
— Галя, что случилось? — кричу я с порога, еще толком не видя ни соседки, ни дочери, только слыша их из-за калитки.