И Горелый не выдержал.
Столько лет ждать…
Как тут выдержать?
Она оказалась не такой, как он помнил. Она, блять, оказалась круче.
И Горелый захотел попробовать ее на вкус.
Кто его осудит?
В конце концов, она ему должна…
Глава 5
Никогда в жизни я не ощущала себя настолько беспомощной.
Даже, когда Стас, твердо глядя мне в глаза, заявил, что договорился об аборте… Тогда я испытывала… Да много чего испытывала, конечно. И даже что-то похожее на беспомощность…
Но только теперь, в лапах Горелого, приходит понимание, что это такое на самом деле: быть полностью во власти другого.
Ничего хорошего!
Вообще!
Я отбиваюсь, как могу, понимая, что даже заорать — не вариант, потому что Яська услышит, выбежит, а ее тут совсем не надо!
Горелый рычит зверем мне в губы, легко прерывает все нелепые попытки в самозащиту, просто сжимает так сильно, что дышать не получается, воздуха не хватает, да еще и целует! Если это, конечно, можно назвать поцелуем… Весь мой опыт говорит о том, что то, что происходит — как раз воплощение грязных планов этого урода в жизнь! Первый этап, так сказать.
Потому что это не поцелуй, это полноценный секс! Принуждение!
Ощущаю, как от недостатка кислорода в голове мутнеет, и на смену злобе и беспомощности приходит боевая ярость. От испуга, конечно же. Потому что, если в обморок тут свалюсь, то это животное явно не тормознет… И Яська, моя Яська!
В итоге, не придумав ничего лучше, просто со всей дури кусаю зверюгу за губу. Во рту сразу становится солоно, Горелый матерится и прекращает насиловать мой рот своим языком. Правда, не выпускает. Просто чуть-чуть отстраняется, смотрит в мое запрокинутое лицо, и глаза у него реально страшные: черные-черные, без проблеска разума. Одна похоть звериная.
Я по-животному скалюсь, шиплю злобно:
— Я тебе, сука, язык отгрызу, если еще раз попробуешь!
— Тварь кусачая, — он неожиданно усмехается, легко перехватывает меня одной рукой, все так же обездвиживая, а пальцами второй вытирает губы, смотрит на кровь, переводит взгляд на меня, — прощения просить будешь, сука. На коленях.
— В твоих фантазиях, — сквозь зубы выдаю я, дергаюсь еще, безуспешно, конечно же, и добавляю с вызовом, — отпускай! Или в рожу тебе твоей же кровищей плюну.
— Рискни, сука, — хрипит он и… Отпускает!
Это настолько неожиданно, что я не удерживаюсь на ногах, отшатываюсь и сажусь задницей на стол беседки. От этого движения яблоки, рассыпанные там, трогаются с места и падают на пол с негромким стуком.
Горелый переводит взгляд с меня на яблокопад за спиной, ноздри крупного носа подрагивают.