А затем он усмехается.
И эта жуткая, хищная усмешка, в сочетании с азартно и злобно блестящими глазами, смотрится настолько дико и пугающе, что я, наконец, прихожу в себя, бросаюсь к Яське, подхватываю ее на руки и, не обращая внимания на протестующий писк, несусь к дому.
Забегаю в сени, закрываю с размаху дверь, затем — через сени в дом, и тоже дверь запираю на замок и засов.
— Мама, мама, ты чего? — кричит испуганно Яська, но я не слышу сейчас.
Сердце бьется заполошно в горле, дыхания не хватает, я подбегаю к окну, выходящему на улицу, почему-то надеясь, что сейчас не увижу никого: ни здоровенной машины, ни ее пугающего водителя, призрака из моей прошлой жизни…
Пусть исчезнет! Пожалуйста, господи, я же так мало прошу! Пусть его не будет здесь!
Но мои молитвы не услышаны.
На улице по-прежнему стоит хаммер, а у его двери — огромный небритый мужчина в кепке.
Он смотрит в мое окно, словно знает, что я его вижу.
Уже не усмехается, но мне от этого не легче.
Впиваюсь пальцами в подоконник, кусая губы, чтоб не закричать.
Закрываю глаза, жмурюсь изо всех сил, открываю, неизвестно, на что надеясь…
Но чуда не происходит.
Он стоит. Смотрит.
А затем кивает мне. Медленно, со значением.
Я помню этот кивок. И взгляд этот помню.
Он так смотрел, когда мы виделись в последний раз. В зале суда, после приговора. Перед тем, как его вывели, он повернулся, нашел меня взглядом, усмехнулся и кивнул.
Я тогда поняла, что это было.
Обещание вернуться.
А он из тех, кто всегда выполняет свои обещания…
Глава 2
— Мама, мама, мама… — голос Яськи звучит уже напуганно, со слезой и только это меня выводит из ступора.
— Мама, вставай… Ну чего ты тут?..
Смотрю в огромные глаза своей дочери, удивленно моргаю, оглядываясь.
Я, оказывается, сижу на полу, прямо под окном, в котором только что увидела самый жуткий кошмар из моей прошлой жизни.
Видимо, в какой-то момент нервы сдали, может, как раз, когда он кивнул… Или усмехнулся… Или… Не знаю, как-то из памяти это выветрилось.
Я, судя по всему, так напугалась, что просто и по-детски спряталась под подоконник. А потом и на пол села.
Да так и сидела, в страхе и онемении, пока Яська своими слезами не вернула в реальность.
— Мам… Ты упала? — серьезно, с тревогой спрашивает дочь, и я успокаивающе глажу ее по голове, а затем, не выдержав, крепко обнимаю.
Яська не вырывается, хотя всех этих нежностей не любит. Но тут словно чувствует мою потребность, замирает, сопит взволнованно в плечо.
И я чувствую, как меня отпускает.
Мой маленький якорь прочно держит на поверхности. В который раз уже не позволяет опуститься на дно.