Дамиано снова берет меня за руку и гладит большим пальцем мои костяшки.

— Твоя мама приедет и заберет тебя.

Возможно, дело в лекарствах, а возможно, в том, что Дамиано держит меня за руку и так добр ко мне, но у меня больше нет сил сдерживать слова, которые так и просятся наружу в виде крика.

— Мама за мной не приедет, — разбито говорю я, и слезы наворачиваются на глаза. — Даже если приедет, она просто снова меня бросит. Это уже не первый раз, когда она уезжает и оставляет меня.

Рука Дамиано крепче сжимает мою, и его рот приоткрывается от возмущения.

— Она бросает тебя намеренно?

Стыд затапливает меня с головы до ног. Другие родители сходят с ума, если теряют детей из виду хоть на секунду. Со мной, должно быть, что-то ужасно не так, раз маме нравится меня бросать.

— Она делает это в наказание, когда я слишком сильно к ней липну, и пару раз угрожала, что однажды вообще не вернется.

Дамиано всматривается в мои глаза. Его большой палец поглаживает тыльную сторону моей ладони так сильно, что становится почти больно.

— Люси. Как долго ты была одна в том доме?

Мне не хочется признаваться, но Дамиано смотрит на меня так пристально своими красивыми карими глазами, что я понимаю: я не могу ему солгать.

— Два дня. Я пробиралась в дом и воровала черствый хлеб на кухне, когда хотелось есть, и чтобы сходить в туалет. Те люди были такими страшными, и глаза у них были странными, но на меня никто особо не обращал внимания.

Какое-то мгновение Дамиано просто смотрит на меня. Затем его лицо искажается от эмоции, которую я не могу назвать, что-то среднее между яростью и болью.

— У тебя есть другие родственники? Тёти, дяди, бабушки, дедушки, крестные?

Я качаю головой.

— Если бы у меня были родственники, думаю, мама давно бы меня им оставила. У меня никого нет.

Он долго молчит, глядя на мою руку в своей. Когда он заговаривает, его голос едва слышен.

— У меня тоже нет родственников.

Значит, мы оба совершенно одни.

Тяжелая тишина заполняет отгороженное занавеской пространство. Снаружи пищат аппараты. Люди переговариваются вполголоса. Мир продолжает движение, но внутри этого маленького пузыря время для нас мучительно остановилось.

До нас доносится голос соцработницы.

— Значит, одного из них в «Эгрет», а другую в «Милбрей»? Если это все, что доступно, то придется согласиться. Мальчика я отвезу в «Эгрет» прямо сейчас, а девочку в «Милбрей», когда ее выпишут. Хорошо. Да, скоро буду в офисе. Оставь мне кусочек того праздничного торта. — Она завершает телефонный разговор с веселым смешком и прощается с коллегой.