– И всё-таки я настаиваю, – произнесла я, разглядывая особенно роскошный куст с алыми, почти чёрными в сердцевине цветами. – Управлять государством без коварства невозможно. Это противоречит самой природе власти.

Эдвин, сидевший рядом и рассеянно вертевший в пальцах сорванную маргаритку (бедный цветок, он и не подозревал, что попал в руки наследного принца), скептически хмыкнул.

– И почему же?

– Потому что всегда найдутся те, кто играет не по правилам. Возьмём, к примеру, вашего батюшку. Думаете, он бы остановился перед чем-нибудь, чтобы добиться своего?

– Но разве это не доказывает, что честность в итоге побеждает? Ведь все наладилось именно потому, что кое-кто поступил по совести и вопреки заданию…

Сколько можно напоминать мне о моем ужасном провале? Я взяла поучительный тон:

– Государство – это сложный механизм, в котором интриги и коварство выполняют функцию масла в часовом механизме. Без него шестеренки начинают скрипеть и в итоге заклинивают!

Эдвин отложил многострадальную маргаритку и повернулся ко мне всем корпусом. Солнце золотило его непослушные волосы, путалось в ресницах, рисовало блики на скулах. У королевских особ не должно быть такой располагающей внешности, это просто возмутительно!

– Послушайте, – сказал он уже серьёзнее. – Я не спорю, что в политике случаются ситуации, когда приходится хитрить. Но если правитель с самого начала выбирает путь интриг, он незаметно для себя перестает понимать, где заканчивается необходимая гибкость и начинается обыкновенная подлость. Честность, она как компас. Можно иногда отклоняться от курса, но если совсем выбросить компас за борт – заблудишься навсегда.

В его сапфировых глазах мелькнуло что-то тёплое и очень личное, отчего у меня перехватило дыхание. Я вдруг осознала, что мы сидим неприлично близко. Что его плечо касается моего. Что розы вокруг пахнут совершенно одуряюще…

– Знаете что, – в его голосе появилась та хрипотца, от которой у меня когда-то на балу ослабели колени, – мне надоело спорить.

– Вот как? – Я приподняла бровь, изо всех сил цепляясь за остатки профессиональной невозмутимости. – Сдаетесь?

– Пожалуй, – согласился Эдвин и поцеловал меня.

У него были теплые губы и очень решительные руки – одна легла мне на талию, другая скользнула по щеке, зарываясь пальцами в волосы. От него пахло розами и чем-то ещё, кажется, миндальным печеньем.

Впрочем, о печенье я подумала лишь мельком, потому что думать в этот момент было решительно невозможно. Но сейчас, когда его губы касались моих, а розы благоухали так, что, казалось, сам воздух стал золотисто-розовым, я вдруг поняла одну простую вещь.