В довесок ко всему, на телеге отдельно от скарба «сидело» тело колдуна, прислонённое и привязанное к ящику, дабы не падать при тряске. На полотнище, в которое он был завёрнут, было криво начертано на древнем языке «Maleficus scelestus». «Колдун нечестивый». Паломники смотрели на всю эту бутафорию, крестились и кланялись мне, из-за чего я убеждался, что шальная идея обставить свой приезд как явление победителя нечисти — была весьма выигрышна. Да и дорогу уступали охотнее.

Переход был непростым, даже могучие кони моих ландскнехтов опускали головы, прядая ушами и тяжело втягивая ноздрями горячий летний воздух долины Эстера.

Мы проехали обширный выгон на склоне холма, где паслось несколько десятков коров, прежде чем увидели вдали сереющую громаду города. Пастух в драной рубахе проводил отряд взглядом без всякого интереса.

Сначала я разглядел лишь верхушки больших главных башен — две квадратные, с зубцами, и одну, чуть выше, увенчанную острым шпилем. Чем ближе мы подъезжали, тем яснее проступали очертания городской стены — мощного, но местами потрескавшегося каменного пояса высотой в четыре человеческих роста.

Одну из проездных башен плотно облепили, словно паутина, деревянные леса. Горожане ремонтировали или подновляли надвратные укрепления. Даже издали поверх нагромождения построек под стеной, я усмотрел, что кладка кое-где была заметно светлее — видимо, магистрат города всё же заботился о его безопасности.

Повсюду, словно шумный и грязный ручей, бурлящий вокруг серой твердыни камня, теснились предместья. Длинные, крытые дранкой деревянные сараи, конюшни и кузницы лепились друг к другу, словно грибы. К запаху конского навоза, который сопровождал нас последние два часа, теперь примешался приторный дух горящей смолы и жжёного угля из редких производств, что располагались при небольших поселениях-пригородах.

Чем ближе я подъезжал к предместьям, тем сильнее меня окутывал густой, въедливый запах, который сложно описать. Сначала в нос ударяла щиплющая вонь сырого навоза и солёной рыбы — где-то неподалёку явно работали засолочные сараи.

Следом волнами наплывали тяжёлые ноты гниющей лубяной коры, которую вымачивали в воде, чтобы потом трепать пеньку. А над всем этим царил запах горелого жира, смешанный с кислым смрадом мочи — так пахли огромные чаны для крашения сукна, что стояли прямо под открытым небом, но ветер не справлялся с этим совершенно диким «амбре». Из забродившей мочевины получали щелочной раствор, которым протравливали шерсть, чтобы лишить её жира и заставить волокна схватиться краской.