Очередная искорка, светящаяся как-то непохоже на другие, была у них как раз на пути. Лежнев не обратил бы на неё внимания, но она явно двигалась как-то не так. Сначала не понял, что именно его насторожило, а потом сообразил — если проследить её траекторию, ей неоткуда здесь взяться. Другие обломки, всякие куски металла и механизмов появились в этой области оттуда, откуда прилетел он сам. При желании, если бы он хотел, мог бы с помощью Гаврюши зримо представить себе весь путь до столкновения с предыдущим обломком, или до того момента, как каждая из этих штуковин перестала быть частью чего-то большого. Эта блестящая штуковина летела совсем с другой стороны.

Герман постарался затаиться. Перестал шевелиться, перестал ускоряться — просто позволил себе лететь дальше, как один из тех обломков, среди которых он до сих пор прятался. Так они с Гаврюшей и летели около часа, всё сильнее сближаясь с насторожившей их штуковиной. Наиболее близкая точка была пройдена. Герман для надёжности решил подождать ещё немного, но тут следилка, — а это была уже точно она, он не сомневался, — чуть скорректировала свой полёт. Если бы он не смотрел за ней так тщательно, ни за что бы не заметил. Доля секунды, и вот она уже не расходящимися с ним курсами идёт, а движется вслед за Гаврюшей. Не приближается, но и не удаляется.

«Почувствовала. Точно что-то почувствовала. А может, следит? Или даже отправила сообщение, и следит? Нет, мы бы с Гаврюшей услышали…»

И тут они услышали. Герман почувствовал волну, которая ушла куда-то в ту сторону, куда он и сам летел. Только быстрее. Мгновенно.

Разгоняться Лежнев начал ещё до того, как осознал, что произошло. На полную, изо всех сил, чуть не убил сам себя таким ускорением — Гаврюша-то может набирать скорость намного быстрее, чем выдерживает человеческое тело. Даже в слиянии. Пришлось немного приглушить собственную жажду как можно быстрее убраться от опасного места и разгоняться так, чтобы боль где-то на краю сознания чувствовалась едва-едва. Следилка, что характерно, даже не думала отставать. Скорость держала легко, даже чуть вырвалась вперёд, но держалась на расстоянии. Лежнев чувствовал, что когтем не дотянется. Сбивать из гравитационной пушки — как по воробьям стрелять.

«Да и зачем? Всё, что надо, она и так уже сообщила. Сколько там время подлёта по тревоге? Полчаса? Хорошо хоть маневрировать не нужно, уже в нужную сторону двигаюсь. Может, и успею».

Дело осложнялось тем, что Лежнев не знал, какая скорость необходима для прыжка. Движок и так-то теперь модифицированный, плюс по массе они укладываются едва-едва, слишком маленькая, да ещё эта доработка с реактором, который болтается где-то внутри гиперпространства, и неизвестно как влияет на свойства двигателя. Для надёжности Герман решил разогнаться как можно сильнее. Больше — не меньше, если переборщить, прыжок всё равно состоится, и расстояние не изменится.