Кирьян потребовал, чтобы Герман съел яичницу. Он сел за стол в чужой цокольной квартире, кожа на спине натянулась, двадцать три шва стянулись, и взял вилку пальцами, привыкшими к оружию. Три месяца в бойцовской яме оставили на нём карту из шрамов и ожогов, выбитые зубы, перекошенную челюсть, татуировку цербера, искажённую под новыми ранами. Но хуже всего — фотографии, которые Кирьян разложил на клеёнке: Эля у алтаря с побелевшими костяшками пальцев, Эля у окна с пустыми глазами, Эля, которая потеряла надежду. Герман смотрел на них, царапал клеёнку кончиками пальцев, и сказал, что убьёт Александра Романова медленно, вспомнив всё, чему учили в яме.

Мика нашёл его в ванной с бритвой в дрожащей руке и кровью на щеке. Мика обработал порез, наклеил пластырь, напевал под нос старые песни и рассказывал про брата, про отца, про тишину, в которой страшно. Кирьян молча стоял в дверях, вспоминая, как Герман запрыгнул на спину Гнилого в яме, выдавил глаз голыми пальцами, спас ему жизнь без приказа и без выгоды. Теперь Кирьян отдавал долг, и Мика — трус, паникёр, хакер — сказал Кирьяну, что с ними до конца, хотя уверенности в этом не было....