Лыткина торчала у кабинета физики и требовала, чтобы подружки вышли поговорить с глазу на глаз. Она видела у старого кладбища кое-что покруче сплетен, и теперь вся четвёрка — Близнюк, Тарасова, Селиверстова и сама Катя — должна была решить, что делать с бомбой. Поспелова, тихая и неприветливая, прошла мимо их компании, даже не взглянув. Девчонки не знали, что Люба уже перестала быть той серой мышью, на которую все привыкли плевать. За её спиной стояли люди, о которых Лыткина даже не подозревала, а сама Люба научилась молчать не от робости, а от расчёта. Мать всё ещё считала её послушной дочерью, одноклассники — безответной занудой, но в новогоднюю ночь на Солнечном 27 что-то сломалось окончательно: слова, сказанные при праздничном огне, нельзя было забыть, и Люба вышла из комнаты уже другим человеком.

Тимофей Степанченко сверлил её спиной серо-синими глазами весь урок физики. Неделю он выслеживал следы её связи с близнецами Ибрагимовыми и не находил ничего — ни взглядов, ни слов, ни случайных касаний в школьном коридоре. Коробкин высказал ему на улице всё, что думал, в жёсткой сдержанной форме, и Тимон поклялся держаться от Любы подальше. Но клятвы давались ему тяжело: он хотел засунуть палец под защёлку её лифа и натянуть так, чтобы она вскочила, покраснела, попросилась на выход. Раньше он бы так и сделал, а теперь боялся. Страх питал злость, злость требовала выхода, а Люба всё так же не отвечала взаимностью, всё так же спешила прочь, оставляя его один на один с собственным бессилием. В школе она притворялась чужой для тех, кто за её спиной оказывался ближе, чем кто-либо мог представить....