— Но…

— И я, — Люций поднял правую руку с зажатым в ней небольшим предметом, напоминающим серебряный диск, — имею полное право и говорить, и управлять.

* * *

— Печать Империи невозможно подделать, — говорила Дюбуа. Её мёртвый, холодный тон был угрожающе спокойным, а поза — неподвижной. Взгляд упёрся в одну точку впереди. — Невозможно снять и невозможно взять в руки. И то, и другое способен сделать только законный Император.

— Откуда она вообще взялась? — Тина выдохнула в тесный, битком набитый вертолёт новую струю дыма. Она уже накурила здесь столько, что хотелось распахнуть дверь, но вертолёт быстро летел обратно к городу. — Кто её создал и откуда уверенность в настолько мощной защите?

— Печать накладывали сразу одиннадцать человек, — старуха не пошевелилась. — Десять сильнейших пробуждённых Империи… и сам Люций. Внести в печать какие-либо изменения, просто прикоснуться к ней — могли только они, но они мертвы.

— До недавнего времени был мёртв и Люций, — заметил Герберт по рации. — А сейчас он собирает овации в императорском дворце.

Я переглянулся с Рубаном. Если честно… новость о том, что Император затеял вовсе не разрушения и апокалипсис, а переоделся в чистый костюм и пошёл выступать перед народом, нас удивила.

Но я не строил иллюзий. Ничего хорошего из этого в любом случае выйти не могло; слишком отчётливо я помнил лицо и слова Люция там, в своём видении.

То, что сейчас управляет его телом — это уже не он. Даже если искренне считает себя им, даже если имеет его память и привычки. И то, что он задумал… так или иначе, обернётся кошмаром.

— Но оно никак не гипнотизирует людей? — уточнил Лев Дюбуа, сидящий рядом со своей бабушкой. — Просто… это печать, которую невозможно подделать?

Старуха впервые чуть повернула голову и, поморщившись, поглядела на внука (или кем он ей там приходился).

— Гипноз? Что за пошлость, — её тон не изменился ни на каплю. — Это печать, которая удостоверяет абсолютную власть в пределах Империи. Это печать, которой можно заверить любой указ — и никто в Империи не сможет его нарушить, а если нарушит — понесёт наказание…

— Но если люди просто… не захотят слушаться его? — Лев сощурился. — Не какие-то отдельные, а большинство?

Признаться, меня тоже мучил этот вопрос. Но я не рисковал заговаривать с Дюбуа — мы и так потратили почти полчаса на то, чтобы заставить её излагать факты, а не новые обвинения и оскорбления в мой адрес.

— Этого не будет, — холодно отрезала старуха, внезапно вставая. — Ты не знаешь людей. Ты вообще ничего не знаешь, Лев — ни как устроена власть, ни как устроен народ. Я разочарована.