Луиджи указал мне на гондолу (его жесты стали куда менее почтительными, чем на поверхности). Я удержался от вопроса, как он собирается плыть через стену – и правильно сделал: то, что случилось дальше, изумило меня своей мрачной поэтичностью.

Дождавшись, пока я дойду до лодки и устроюсь на стуле, Луиджи погасил факел, а затем повесил лампу на крюк рядом с моей головой. Света вокруг стало значительно меньше. Теперь я не видел дальних стен бассейна – только воду, причал и отражение огонька в черном лаке гондолы. Оглянувшись, я мог увидеть и самого Луиджи.

Он встал у меня за спиной, вооружился шестом и плавно толкнул лодку вперед. Гондола поплыла по бассейну. Я ожидал, что из мрака перед нами появится кирпичная стена, но этого почему-то не произошло.

Я мог судить о скорости нашего движения по проплывающим мимо каменным плитам. Мы должны были преодолеть расстояние до стены уже несколько раз, но впереди виднелся только мрак, и огонек нашей лампы уходил в него все дальше.

Я не слышал прежде о подобном трюке. Мне стало интересно, смогли бы мы сделать то же самое, не погаси Луиджи факел, и что тогда случилось бы со стеной. Впрочем, я не собирался спрашивать об этом кормчего – глупость такой постановки вопроса была понятна.

Я даже знал, как ответил бы герцог Эскал, если бы этот вопрос задали ему.

«В политике и черной магии не бывает «если». Бездна отвечает воззвавшему – или нет. И это все…»

Глубина и точность такого понимания наполнили меня уверенностью в себе. Я видел правила игры. Можно было не бояться будущего…

Мне стало интересно, где мы сейчас – так и движемся по каналу, удлиняющемуся с каждым толчком шеста? Я начал вглядываться в полумрак и, когда глаза привыкли к нему, различил по бокам лодки каменные стены, освещенные нашей лампой.

Мы плыли в каком-то тоннеле.

Он был сделан из массивных каменных плит, плотно пригнанных друг к другу. Сколько сил, должно быть, ушло на строительство этого подземного акведука. На такие подвиги были способны разве что римляне…

Нет, еще египтяне.

Чтобы создать великую и прекрасную культуру, преодолевающую века и эпохи, для начала надо сделать половину людей рабами. А еще лучше всех. Еще одна государственная мысль.

Мимо проплыл высеченный на плите профиль египетского царя в бутылочной короне. Я не особо удивился.

Почти такой же головной убор был на мне, только у египетской бутылки горлышко располагалось в центре, а у моей было смещено назад. У египтян, впрочем, имелась и такая тоже – скоро я увидел ее на другом барельефе. Видимо, венецианцы взяли за образец своейкарно дукале именно египетскую корону. Старинных статуй в Венеции полно.