Следовало первым делом забрать гримуар.

Я вернулся в лабораторию. Книга, столькому научившая меня, исчезла. Наваждение, созданное Мойрой, бесследно развеялось после ее смерти.

«Найдешь без труда», – сказала она. Что имелось в виду?

Я вошел в ее комнату, увидел висящую на спинке стула шаль, в которую она куталась в промозглые зимние дни, и сердце мое пронзила боль. К счастью, рыться в вещах не пришлось.

Я услышал тихий скрежет и стук.

В зеркальном столике для туалета (такой ведь надобен и старушке-служанке – женщина скорее умрет, чем признается себе, что стала старой и безобразной) дергался правый ящик, будто кто-то запер в нем кошку.

Я открыл его. Там лежала книга в кожаном переплете с вытесненной «А». Она походила на мой гримуар, только была очень тонкой. Я взял ее в руки – и ощутил волну тепла, словно и впрямь поднял живое существо.

Кодекс был совсем легким. Он, похоже, состоял из одного переплета… Я откинул обложку.

Внутри оказалась единственная страница из тонко раскатанного золота. Сперва на ней были заметны только мелкие неровности и блики. Потом в ее центре стали по одному появляться зеленоватые знаки.

Сначала – большое «А». Следом – цепочка букв обычного размера. Казалось, невидимая рука пишет их прямо перед моим лицом:

ну вынь меня из дерьма, скотина. У тебя пять минут. ***

За пять минут, конечно, я не успел.

Гримуар – я говорю про настоящий кодекс с единственной золотой страницей, а не Мойрин альбом – перенесся со мной в резиденцию Эскала без возражений. Мойра действительно умерла и никак теперь не могла помешать.

Я пошел было в лабораторию, потом вспомнил, что гомункула там нет – и дернул ленту у двери, вызывая слуг. Сделав это, я нервно глянул в зеркало. На меня смотрел Эскал.

Вскоре пришел Луиджи.

– Где ведро? – спросил я.

– Вы хотели поменять шубу, господин? – спросил он. – Ее сейчас собирают. Потребен навоз невинных юных кобыл. Таких в Вероне мало, поэтому ищем по всему городу.

Мне потребовалось усилие, чтобы понять – он говорит о лошадях.

Луиджи сказал «невинных юных кобыл» вместо обычного «puledra», как называют маленькую лошадку. Да еще эта «шуба». Парень изъяснялся словно алхимик. Может, Эскал учил его тайному знанию? Что я вообще знал о венецианском лодочнике? Ясно было одно – это приставленный ко мне Советом Десяти шпион.

Луиджи сообщил, что реторту из поганого ведра не выбросили, как я опасался (или надеялся, я сам уже не понимал).

– Новая шуба пока не нужна, – сказал я. – Просто отмой реторту и принеси.

Луиджи сморщился.

– Боюсь, ваша светлость расстроится…