Где-то в середине процедуры реторта в моих руках дрогнула, и мне показалось, будто в таз вывалилась полупрозрачная горящая ватка. Я говорю «показалось», потому что не видел ее ни секунды в обычном смысле. Она как бы мерещилась моему боковому зрению, когда я отводил глаза, но опустить на нее внимательный взгляд я не мог – она тут же исчезала.

Она горела, да – но не обычным земным огнем. Это было странное призрачное пламя, голубые и красные отблески которого отдавали в моем животе холодом и жутью. В виске запульсировала непривычная боль.

Спазмы ее были острыми, быстрыми и совершенно невыносимыми. Я чувствовал, что они вот-вот расколют мой череп. Существовал лишь один способ эту боль победить.

Следовало впустить ее в себя и позволить ей раскрыться. Я уже догадался, что со мной пытается говорить незнакомая сила, и именно мое нежелание слушать превращает ее речь в боль.

Я перестал сопротивляться – и голова сразу прошла.

«Не смей на меня пялиться. Промой меня святой водой…»

Я не слышал этих слов. Но я понял сказанное.

Стараясь, чтобы комочек горящей ваты не вывалился из таза, и одновременно избегая на него глядеть, я вылил грязную воду и заменил ее чистой.

«Повтори три раза…»

Голос не был мужским или женским. У него вообще отсутствовали знакомые качества – он представлялся мне голым смыслом, сверкающим в моем разуме. Все так же отводя взгляд, я сделал как было велено.

«Налей святой воды в чистую реторту…»

Я наполнил реторту.

«Закрой мембрану…»

Значит, гомункул не собирается внутрь? Но зачем тогда реторта? Впрочем, разберемся.

Я обтянул стеклянную горловину бычьим пузырем, обрезал его края и обвязал их жгутом. Как только я закончил, реторта в моих руках дрогнула, и я ощутил, что отдающий жутью огонь уже внутри.

«Никогда не смотри на меня, пока реторта у тебя в руках… Иначе разобьешь».

«Хорошо…»

Непонятно как, но я ответил.

Теперь я не только слышал обращенную ко мне речь гомункула, но мог общаться с ним.

«Поставь сосуд на треногу…»

Я опустил реторту на металлическое кольцо.

«Отойди от стола и подними глаза…»

Сначала мне показалось, что в реторте нет ничего кроме святой воды. Но это было не так.

Не то чтобы я увидел гомункула. Глядя на реторту, я различал только границу воды с воздухом и фрагмент стены, искривленный водяной линзой.

В стеклянном сосуде, однако, находилось что-то еще – не видное глазу, но ощутимое. Оно как бы царапало мой дух и цепляло за живот. Нечто похожее бывает, когда рыбья чешуйка застревает между десной и зубом – ее не ощущаешь, но она весьма раздражает, если провести по ней языком.