— Пойдём, — выдыхаю, выбираясь наружу. Ноги чуть подкашиваются от долгой езды.
В нос сразу бьет запах конского навоза, сырости, хвои и сена. Хоть аромат лошадиного дерьма и не сравнится с элитным парфюмом, я с наслаждением вдыхаю этот живой воздух. Легкие наполняются чистым кислородом, и на мгновение всё внутри замирает. Мы почти добрались. Мы живы.
— Как же хорошо, — задираю голову, смотрю в звездное небо. Оно здесь, вдали от городов и пожаров, такое огромное.
— Кто бы мог подумать, что мы будем так восторгаться вонью конского дерьма, — хмыкает Кайл, включая фонарь. Тонкий луч света вырывает из темноты кусок реальности: деревянные стены конюшни, рядом — стога сена, потемневшие от дождей; бочки с водой, накрытые выцветшим тентом; лопаты, вилы, грабли — всё стоит на своих местах, будто Санчес только что вышел на минуту и вот-вот вернётся.
— Лучше какашки, чем живые трупы, — резюмирую я, глядя на луч света, который дрожит в темноте.
Перекидываю рюкзак через плечо, иду за Кайлом. Ботинки хлюпают по сырой земле, каждый шаг отдаётся в груди — какой-то странной радостью. Мы здесь. В месте, где когда-то проходило наше детство.
Кайл замирает у двери конюшни, прислушивается. Ночь шепчет — шорохом сухой листвы, далёким криком ночной птицы, скрипом старого дерева. Он кивает и толкает дверь. Та поддаётся сразу.
Из темноты тянет лошадиным потом, старым деревом, навозом. Обеспокоенные нашим визитом животные начинают фыркать и ржать.
— Надо же, живые, — удивлённо говорит Кайл, ведя лучом фонаря по конюшне. Свет скользит по деревянным перегородкам, по сену на полу, по двум вороным головам, повернутым в нашу сторону. Грива спадает на лбы, шерсть в свете фонаря кажется не черной, а темно-синей, бархатной. Лошади переступают, копыта глухо стучат по доскам.
— Кто… кто вы? — раздается сбоку скрипучий сухой голос.
Отпрыгиваю в сторону, сердце ухает вниз. Кайл в миг разворачивается на месте, — направляет ствол и фонарь в угол конюшни. Луч выхватывает из темноты болезненно худое тело на полу.
— Твою ж мать… — хрипло произносит Кайл. Он опускает ствол.
— Кайл, это… это Санчес? — шепчу я, прикрывая рот ладонью.
Старик щурится впалыми карими глазами — взгляд всё такой же цепкий, несмотря на изможденность. Лицо обтянуто жёлтой кожей, настолько худое, что можно спутать его с голым черепом. Синий свитер свисает с плеч, как с вешалки, рукава закатаны до локтей, открывая тонкие, жилистые руки. Скрюченные пальцы держат алюминиевое ведро, наполовину заполненное овсом.
— Санчес… — Кайл медленно делает шаг вперёд. — Это я. Кайл. А это Ада.