— Да… — кивает старик. — Устал. Больше не могу терпеть. Кайл, ты должен помочь мне уйти. Я не хочу больше мучиться. Не хочу гнить заживо.
Кайл не отводит взгляда. Не пытается найти слова, чтобы отговорить его. Просто сидит, прямой, собранный, будто не имеет никаких чувств.
— Яма… — продолжает Санчес. — Яму я себе выкопал. За сараем. Земля там мягкая, я ещё по силам был… Если сможете — закопайте. Если нет…
— Закопаем, — Кайл сжимает его плечо.
Я сжимаю кулаки. Внутри всё вопит, требует сказать «нет, мы не сделаем этого, мы не убьем тебя», но я затыкаю этот крик. Потому что вижу: для него это не просьба о смерти — это просьба о покое. О конце боли и мук.
— Спасибо, — шепчет старик. — Не бросайте лошадей.
— Мы заберем их, — говорит Кайл. — Будем заботиться как положено. И сделаем всё, как ты просишь.
Старик прикрывает глаза. На лице — облегчение, будто он наконец-то услышал именно те слова, которые ему были нужны, чтобы отпустить этот мир.
— Спасибо, дети. Спасибо вам. Джону привет… Он воспитал хороших, достойных людей.
Крепче сжимаю его руку — ледяную, тонкую, в узлах вен, и искренне говорю:
— Мистер Санчес, спасибо вам за всё. Спасибо за детство. За то, чему вы нас научили. За то, что ругали, когда надо. И… и простите нас за всё, — проглатываю соленый ком, который мешает говорить.
Санчес прокашливается.
— Прощаю, милая. Прощаю. И вы простите старика, — он переводит взгляд на Кайла. — Лошадей я накормил и напоил. В яслях ещё сено, а воду я менял утром.
— Понял, — коротко кивает Кайл. — Сделаем.
— Пора, сынок, — выдыхает Санчес. Его голос становится тише, будто силы уходят с каждым словом.
Он поворачивается ко мне, смотрит прямо, спокойно:
— А ты, детка, иди в дом. Приготовь поминальный ужин. Там… в холодильнике найдёшь, с чего состряпать. И… — он чуть улыбается, — сделай так, чтобы было вкусно. Хочу, чтобы последнее, что останется после меня, не было гребаным дерьмом.
Смотрю в его мудрые глаза и восхищаюсь этой внутренней силой. Человек знает, что сейчас умрет, но не истерит, не рыдает. Держится с достоинством — и даже сейчас думает о других. Думаю, мало кто подумал бы о лошадях, будучи на смертном одре. Мало кто стал бы шутить, просить о вкусном ужине, переживая о его вкусовых качествах. Слава и хвала мистеру Санчесу.
— Хорошо, — шепчу, сглатывая слёзы. — Я сделаю. Всё сделаю.
Кайл чуть наклоняет голову. Он не спорит, не пытается переубедить старика. Он просто принимает этот тяжёлый, взрослый, страшный выбор и берёт на себя ту часть, которую должен взять настоящий мужчина.
— Иди, — тихо говорит он мне, не глядя. — Мы тут… мы тут закончим. А ты займись делом. Это важно. Для Санчеса важно.