— Деда, ничего они не понимают. Они мертвы, и мы обязаны отпустить их, — бросаю взгляд на маму: кожа вот-вот лопнет в том месте, куда впивается ошейник. — Они не заслуживают сидеть на цепи, как вшивые псы.
— Ада, я не смогу, — Джон берёт мою ладонь ледяными пальцами. — Я не смогу этого сделать. Это мой сын… сыночек мой… Господи, за что?! — кричит он, задрав голову вверх, будто небеса могут дать ему ответ, который он столько месяцев искал в тишине и темноте.
Мне хочется орать с ним в унисон, сорваться в крик, в истерику, выплеснуть эту боль, которая давит на грудь, разрывает изнутри. Но я понимаю: если мы оба сорвемся, если оба начнём выть от бессилия, ничего не изменится. Истерика не вернёт никого из мёртвых, не снимет ответственность, не сделает этот мир справедливее.
Всё кончено. Теперь нужно завершить мучения любимых людей, а потом… потом как-то справиться со всем этим. Как-то пережить утрату и то, что мне предстоит пустить им пули в лоб.
— Я возьму это на себя, — проглатываю тошнотворный ком, который стоит в горле, давит изнутри. — Пойду за оружием, а ты выйди отсюда. Ты неважно выглядишь. Не надо тебе на это смотреть.
Джон побледнел ещё сильнее. Губы приобрели синеватый оттенок, лоб блестит бисером пота.
— Снова Кайла нет, когда он так нужен… Конченый ублюдок, — цежу сквозь сжатые зубы, разворачиваюсь к выходу.
— Внучка, подожди… — доносится слабый голос Джона.
Оборачиваюсь. Он хватается рукой за грудь, глаза округляются, рот приоткрывается, и он валится назад.
— Блять! Джон! — ору, пытаюсь дернуть его за рубашку на себя, но он слишком тяжёлый, а у меня нет сил, чтобы удержать эту тяжесть.
Он падает, ударяется головой о колени Марка, тот отшатывается назад.
Реактивно наклоняюсь, хватаю Джона за щиколотки, тяну на себя что есть сил. Сердце бьётся в глотке, уши заложило, язык онемел, мир сузился до одного движения: тащить, тянуть, спасать.
И тут Сиера, как кобра, бросается на него. С хрустом вгрызается в шею, вырывает кусок плоти. Кровь фонтаном окропляет всё вокруг — стены, пол, моё лицо, мои руки. Тёплая, липкая, она оседает на коже. Меня на секунду парализует.
Тело Джона бьёт мелкая судорога, ботинки стучат по полу. Марк встает на колени и начинает жрать лицо человека, который был его отцом.
Я делаю шаг назад, врезаюсь спиной в дверь, пальцы скользят по бетону, ищут за что ухватиться, но не находят. В груди — не крик, не плач, а какая-то пустота, черная, бездонная, которая поглощает все звуки, все мысли, все чувства.
Время остановилось.
Вываливаюсь из двери, поскальзываюсь, но удерживаюсь на ногах. Тело отказывается сдаваться, даже когда разум уже готов. На глаза попадается топор: он торчит из бревна рядом с тушей лошади. С трудом выдергиваю его — руки скользят по мокрой от снега рукояти, пальцы не хотят слушаться, но я заставляю их сжиматься крепче.