Захожу обратно в сарай. Джон уже не дёргается, лежит, раскинув руки. Марк отгрызает губу, чавкает. Сиера быстро слизывает кровь из кровоточащей раны.
Замахиваюсь топором.
— А-а-а-а-а… — дикий крик рвет горло. Лезвие топора вонзается в голову матери. Влажный хруст, череп лопается. Дергаю оружие на себя — оно выходит тяжело, с сопротивлением. Сгустки крови падают на тело дедушки. Сиера утыкается лицом в его грудь и больше не шевелится.
Меня шатает, кидает в сторону, сознание так и норовит меня покинуть, но я держу себя в руках — цепляюсь за ярость, за холод, за необходимость закончить это до того, как я перестану быть способна что-либо делать.
Марк, завидев, что Сиера мертва, вскакивает на ноги и прыгает в мою сторону. Успеваю размахнуться и ударить первой. Топор входит ему в лоб, капли крови и черной слизи попадают мне на лицо и волосы. Он с грохотом заваливается назад.
Понимаю, что всё это время я не дышала. Рваный вдох раскрывает лёгкие. Руки дрожат, а вместе с ними начинает дрожать все тело — крупная, неукротимая дрожь, которая говорит: «Теперь придётся с этим жить».
Нужно успеть отпустить Джона, иначе мне конец: если я рухну в обморок, а он в этот момент обратится, всё будет зря. Хотя, может, это было бы и к лучшему. То, что сейчас я испытываю, наверное, не сравнимо ни с одной физической болью.
Берусь за рукоять топора, упираюсь ногой в плечо Марка, со всей силы дергаю черенок вверх. Он, хрустя костями, выходит; часть лобной кости повисает на нём, цепляясь лоскутом кожи. Тошнота, отчаяние, отвращение, бессилие, жалость, злость, обида… Можно бесконечно перечислять то, что вихрем крутится в груди, но ни одно слово не опишет мои чувства.
Смотрю на изуродованное лицо Джона. Картинка искажается от льющихся слез, они текут по щекам, смешиваются с кровью. Из-за одной ошибки, из-за одной лжи он лежит здесь. Ему уже не больно. А вот мне… Как мне с этим жить?
— А-а-а-а! — снова животный крик, и топор пробивает голову Джона.
Разворачиваюсь и выбегаю из сарая. Ноги не гнутся, спотыкаюсь на выходе, падаю лицом в снег. Льдинки царапают кожу. Переворачиваюсь на спину.
Небо надо мной — чёрное, тяжёлое, без единого просвета, словно само небо скорбит и не знает, что делать с этой скорбью. Снег ложится на ресницы, на щёки, пытается остудить жар, который сжигает меня изнутри.
Крупные хлопья кружат в тёмном небе, тело промерзает в сугробе. Веки тяжелеют. Понимаю: нужно встать, иначе усну и замерзну. Но не могу себя заставить.
Чувство вины рвёт сердце на части. В груди — гулкая пустота. Больше нет цели. Больше не осталось тех, кто меня любит.