— Я лишь предлагаю расставить приоритеты и спасти то, что ещё можно спасти, — отрезала вице-адмирал Хромцова. — Если мы не замкнёмся, Суровцев перебьёт и гражданских, и военных. Если замкнёмся — флот выстоит и продолжит сражаться. Да, транспорты погибнут. Но они погибнут в любом случае, если мы проиграем битву. Это горькая арифметика войны.

— А если всё-таки разделиться? — не уступала Настасья Николаевна. — Выделить часть кораблей — пусть даже небольшую — для встречи второй колонны. Связать её боем, не дать нас обойти. Пусть ценой потерь, но прикрыть гражданских.

— У нас нет этой «части»! — Хромцова уже не говорила, а почти рычала. — В объединённой эскадре императора тридцать вымпелов, из которых реально держат строй лишь половина. Если мы разделимся, каждую группу раздавят поодиночке за считанные минуты. Это не тактика — это гарантированное самоубийство!

— Самоубийство — сидеть и смотреть, как вырезают беззащитных, — парировала Зимина. — Я не для того прорывалась из «Суража» с этим караваном, чтобы теперь обречь его на гибель!

Их голоса перехлёстывались, и я кожей ощущал, как в эфире снова сгущается напряжение. Обе говорили резонные вещи, но ни один из двух путей не давал гарантии успеха. «Сфера» действительно на время сохраняла боевое ядро, но обрекала на смерть гражданских и десантников на БДК. Разделение прикрывало и тех и других, но делало каждую группу слишком слабой. Третий вариант, который я держал в голове, был слишком дерзким, чтобы озвучивать его сейчас, когда спор ещё не достиг точки кипения. Но я знал: рано или поздно он понадобится. И, кажется, император тоже знал.

Тем временем обе женщины, утомлённые бесплодными пререканиями, почти одновременно обратились к императору.

— Ваше Величество! — заговорила Хромцова, и в её тоне сквозила не просто просьба, а требование немедленного решения. — Времени на дискуссии больше нет. Я предлагаю замыкать орбитальные крепости в «сферу».

— Ваше Величество! — тут же встряла Зимина. — Я предлагаю разделиться и принять бой по обоим направлениям. Мы не можем бросить караван!

Иван Константинович выслушал обоих адмиралов с тем непроницаемым, почти взрослым выражением, которое я уже научился узнавать, — спокойным, оценивающим, без тени растерянности. Мальчик не перебивал. Не проявлял нетерпения. Только переводил взгляд с одного лица на другое, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах.

Когда обе замолчали, он выждал ещё несколько ударов сердца. Затем обвёл глазами всех, кто ещё оставался в чате, и произнёс — негромко, но так, что каждое слово падало в абсолютную тишину, как камень в глубокий колодец: