— Настасья Николаевна, — начал было я, переключаясь на личный канал, и чувствуя, как ком подкатывает к горлу, как слова застревают, не желая выходить, но она перебила:

— Молчите, Александр Иванович. Сейчас это мой бой. И я его приму.

У меня внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком. Она шла на верную смерть, и я ничем не мог ей помочь. Я сидел здесь, зажатый со всех углов напирающими тихоокеанцами, и смотрел, как мои друзья готовятся умирать. Смотрел и ничего не мог сделать.

В дополнение, ведь беда не приходит одна, мой старпом доложил то, отчего воздух в рубке стал холодным, как межзвёздная пустота.

— Александр Иванович… — его голос дрогнул, и это было страшнее любого крика. — Новые отметки на сканерах дальнего обнаружения. В сектор входит ещё одна эскадра. С периферии. Из точки, где полчаса назад было пусто.

— Дай догадаюсь? — невесело усмехнулся я, хотя уже знал ответ. Знал, и от этого знания внутри всё обрывалось в холодную, звенящую бездну.

— Флагманский линкор первого министра «Агамемнон», — продолжил Аристарх Петрович Жила. — И с ним — несколько «золотых» крейсеров, а также османские корабли. Это Птолемей Граус. И остатки Пятой «линейной» дивизии Керема Рейса. Он вернулся. Решил, видимо, лично присутствовать при нашем разгроме.

Я медленно перевёл взгляд на тактическую проекцию. В дальнем углу сектора, там, где ещё недавно не было ничего, кроме черноты и звёзд, зажигались всё новые и новые красные огоньки. Первый министр, явно получив известие от Суровцева, не ушёл на «Тулу». Он развернулся и вернулся, чтобы лично стать свидетелем нашего конца и соединиться со своим адмиралом. И теперь его корабли заходили уже с третьего направления, отрезая любую, даже теоретическую возможность нашего отхода от столичной планеты.

Три вражеских эскадры. С трёх сторон. Против наших раздолбанных, едва дышащих кораблей. Против пятидесяти платформ, которые менее чем через полчаса останутся без защиты. Против гражданского каравана, набитого женщинами, детьми и стариками.

Я смотрел на карту, где три красных потока неотвратимо смыкались вокруг горстки наших зелёных точек, и чувствовал, как внутри, сквозь ледяную пустоту, пробивается горькая, злая ирония. Та самая, что всегда выручала меня в самые тёмные минуты. Я глубоко вздохнул, ощутив, как пахнет разогретой электроникой и металлической пылью, и выпрямился в кресле. Страха не было. Была только холодная, ясная решимость.

— Ну, — произнёс я, и кавторанг, услышав мой тон, поднял голову, — кажется, господа, сегодня у нас аншлаг. Все, кто хотел, пришли. Даже те, кого не звали. Осталось только билеты продать. Жаль, касса не работает…