В этом постоянном семейном контроле некогда саморазвиваться. Брат ограничивал, мама контролировала, а папа даже настаивал порой. А вот темнота — это совсем другое дело. Она манила маленькое проклятье едва ли не больше, чем брата.

Мара видела во тьме как днём. Её большие округлые глаза в такие моменты сияли голубоватым светом. Сказывалась прошлая жизнь среди ходов древних пирамид. Так что можно было счесть за привычку и светящиеся глаза и регенерацию.

Даймон не обладал способностью восстанавливаться также быстро, как и сестра. И палец предательски болел. В плане особых способностей разве что ожогов на демоне не оставалось. Это наследственное, адское.

Сам Даймон в аду никогда не был. И сколько бы ни просил родителей о специальной экскурсии по малой родине, те всякий раз отказывались под разными предлогами. Соглашались только на серные ванны раз в году. Чтобы демонёнок мог обновить кожу.

Стёкла в очках Даймона запотели от пара. Пришлось замедлиться. Отчего след Мары брат потерял почти сразу. Раздавались только вопли малолетки, подхваченные эхом:

— Темнота — это рай. Кого хочешь убивай. Умер — сам виноват. Сгинул — тот ещё брат. Не кричал бы, не вопил. Только жертвы приносил. А не хочешь убивать, буду я тебя кусать!

Порой демонёнку казалось, что Мара излишне болтливая для старинного проклятья. А как разболтается, так сразу из неё начинает извергаться стихоплётный мрачный креатив.

Даймон снял бесполезные очки и сложил в футляр в кармане штанов. В отсутствии света он пользовался совсем другим зрением — тепловым.

В дневной жизни на поверхности эта способность была ему без надобности, потому предпочитал носить очки, чтобы лучше видеть жизнь как есть. Обсидиан как стекло природного происхождения отлично блокировал тепловое излучение. Иначе для демонёнка цвет предметов зависел от их температуры.

Очки долой. Теперь можно видеть, как подземный коридор плавно превращался из жёлто-зелёного в красный. Отсюда следовало, что дальше становилось ещё горячее.

— Что с этим подвалом не так? — обронил Даймон. — Тут что, лава протекает?

Оспа в очередной раз принюхался и с долей волнения в голосе, сказал:

— Мертвяки трубу прогрызли. Ты давай это, завязывай с экскурсией. Слышь, как воют?

— Да какие мертвяки? Это Мара просто снова очумела, — отмахнулся Даймон. — Зря её не успели покормить в грузовике. Как папа постоянно говорит: голодные дети — напрасные дети.

— Причём тут Мара? Она не так пахнет. И к трубам не причастна, — возразил Оспа. — Это сделал кто-то ещё… смотри!

Тут в подтверждение крысиных слов раздался душераздирающий стон. Тянущаяся вдоль стены труба срезонировала и задрожала, создавая аккомпанемент вокалу. А потом по подвалу разнесся отчетливый женский голос: