— Не хочешь, чтобы окружающие видели в тебе опасность?

Хороший вопрос. И ответ на него у меня тоже уже имелся.

— Не вижу большой пользы в том, чтобы быть, как ты выразился, опасным, — съязвил я, на что он покачал головой.

— А вот тут, Александр, ты очень сильно ошибаешься.

— Вряд ли…

— А я говорю, что ошибаешься, — с нажимом повторил Браницкий, сбрасывая скорость и останавливаясь на светофоре.

— А, ну да, конечно же. Я же совсем забыл, с кем говорю. С твоей точки зрения я должен быть опасным. Страшным! Чтобы быть готовым угрожать людям. Похищать их. Заставлять играть в глупые и опасные игры, иначе причиню боль им и их близким…

— Ты должен быть способен на это, — перебил меня Браницкий. — Никто же не говорит, что ты обязан это делать, так ведь? Видишь ли, Александр, ты обязан представлять опасность. Иначе у тебя ничего больше не останется. Ничего. Если ты не способен на насилие, не способен на то, чтобы использовать свою силу, то в твоём самоконтроле нет ничего…

— Хорошего? — предложил я.

— Высокоморального, — продолжил он. — Если ты не способен на насилие, если ты не силён, то в твоём мирном взгляде на жизнь нет достоинства. Твой самоконтроль ничего не стоит. Если ты силён, то ты обязан себя контролировать, понимаешь, к чему я веду? Не путай слабость с высокой моралью. Я безобидный, а значит хороший. Нет! Это не так работает. Безобидный — значит слабак. А в слабости нет ничего хорошего. Хорошо — это когда у тебя есть сила и самоконтроль. Когда люди знают, что есть предел, перейдя который они столкнутся с фатальными для себя последствиями. И трижды после этого подумают, стоит ли этот предел переходить. Теперь понимаешь, к чему я?

Хм-м-м. Что-то в этом есть. Ну если, конечно же, перенести эту извращённую логику на самого Браницкого. Слишком уж хорошо я помнил, как именно отреагировал народ на приёме у Распутина после его феерического появления.

Тем не менее я всё ещё не очень понимал, к чему этот разговор. На первый взгляд, сидящий за рулём человек мог нести любую чушь, но… Как это ни парадоксально, но приходилось признать, что какой-то смысл в его словах всё-таки был. Потому что мне даже думать не хотелось, во что бы превратилась моя жизнь, не будь у моей души за спиной четыре десятка прожитых лет и уже сформировавшийся характер с жизненными принципами на пару. Что бы было, окажись я сопливым двадцатилетним юнцом, получившим подобную Реликвию?

Ответ у меня имелся. И не могу сказать, что он сильно мне нравился.

Тем не менее не говорить же ему спасибо за житейские мудрости? А то ещё, чего доброго, вконец зазнается. Так что надо бы его как-то опустить с небес на землю.